Приветствуем Вас на литературной ролевой игре в историческом антураже. В центре сюжета - авторский мир в пятнадцатом веке. В зависимости от локаций за основу взяты культура, традиции и особенности различных государств Западной Европы эпохи Возрождения и Средиземноморского бассейна периода Античности. Игра допускает самые смелые задумки - тут Вы можете стать дворянином, пиратом, горцем, ведьмой, инквизитором, патрицием, аборигеном или лесным жителем. Мир Хельма разнообразен, но он сплачивает целую семью талантливых игроков. Присоединяйтесь и Вы!
Паблик в ВК ❖❖❖ Дата открытия: 25 марта 2014г.

СОВЕТ СТАРЕЙШИН



Время в игре: апрель 1449 года.

ОЧЕРЕДЬ СКАЗАНИЙ
«Я хотел убить одного демона...»:
Витторио Вестри
«Не могу хранить верность флагу...»:
Риккардо Оливейра
«Не ходите, девушки...»:
Пит Гриди (ГМ)
«Дезертиров казнят трижды»:
Тобиас Морган
«Боги жаждут крови чужаков!»:
Лагрис Ривер
«Крайности сходятся...»:
Ноэлия Оттавиани или Мерида Уоллес
«Чтобы не запачкать рук...»:
Джулиано де Пьяченца

ЗАВСЕГДАТАИ ТАВЕРНЫ


ГЕРОЙ БАЛЛАД

ЛУЧШИЙ ЭПИЗОД

КУЛУАРНЫЕ РАЗГОВОРЫ


Гектор Берг: Потом в тавернах тебя будут просить повторить портрет Моргана, чтобы им пугать дебоширов
Ронни Берг: Хотел сказать: "Это если он, портрет, объёмным получится". Но... Но затем я представил плоского капитана Моргана и решил, что это куда страшнее.

HELM. THE CRIMSON DAWN

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HELM. THE CRIMSON DAWN » ХРАНИЛИЩЕ СВИТКОВ (1420-1445 гг); » За час до полуночи


За час до полуночи

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

НАЗВАНИЕ "За час до полуночи"
УЧАСТНИКИ Ademar de Mortain//Dana Smith//Adelina Middleton
МЕСТО/ВРЕМЯ ДЕЙСТВИЙ 4 мая 1443 года//Хайбрэй/Мортеншир/замок Мортеншир.
КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ Пришедшие с юга дожди вынудили леди перебраться из охотничьего коттеджа в замок Мортеншир, прихватив с собой ключницу, поскольку в замке Аделина не знала вообще никого.  Пятый день напролет не прекращался холодный ливень, и именно в эту ночь  мортенширский ров преодолел одинокий всадник верхом на таком же, как он, насквозь мокром коне.
Весть о том, что граф вернулся в свой замок, подняла на уши всех, в том числе и Аделину, несмотря на то, что было почти одиннадцать часов вечера, и все давно спали. Но разве сможет девичье любопытство дать уснуть, когда такой вопрос стоит на кону - удались ли дядюшке отговорить отца?

+1

2

Дождь как всегда пришедший в эти земли, лил уже который день. Лишь изредка расходились до тусклых просветов серые плотные облака, чтобы после небольшой передышки снова заплакать своими чистыми слезами. Уже после первых суток дороги превратились в месиво грязи, и копыта коня врезаясь в податливую вязкую землю, вытягивали из мышц животного куда больше сил, чем обычно. Тонкие ноги его, живот и бока были плотно покрыты грязью, хотя дождь нещадно молотивший сверху с разной интенсивностью постоянно смывал не успевающие засыхать капли, ибо брызги взлетали снова и снова. Высокие ботфорты мужчины были покрыты грязью так же плотно и были столь же мокры - даже плотная коровья кожа, покрытая и пропитанная воском казалось начала промокать под непрекращающимися потоками. Плащ уже давно прикрывал лишь от ветра насквозь промокшее тело, вода заливала за ворот, находила щели снова и снова, когда на всем скаку разлетались полы. Длинные черные волосы давно слиплись в небрежные пряди и тяжело подлетали на скаку идущего тяжелым галопом коня. Гнедой был весь в мыле, но из за мокроты шкуры этого невозможно было разобрать невооруженным взглядом, кроме того уже давно солнце скрылось за лесом и густая темнота окутала дорогу.  Из за туч звезды были недоступны, и лишь чутье лошади помогало избежать возможности заблудиться.
В какой то из моментов гнедому Хаосу надоело месить грязь и он свернул на траву, нырнув вниз с холма.  Наличие частого подъема и спуска ярче любых карт говорило всаднику о том, что скоро покажется величественный замок Мортеншира, копия замка Морт. Правильнее было называть этот – в котором он жил всю жизнь – Мортен, но созвучное с «Смерть» в переводе, поэтому сам Адемар не любил это название. Готический ансамбль, окруженный рвом и каменной стеной стоял на высоком холме, практически на фоне гор и лесов, и подход к нему с низины был затруднен. Лишь искусственная насыпь через болотистую низину связывала последний холм и Мортен, подводя прямо к подъемному мосту через ров. Неприступный бастион, мрачное и темное сооружение, и мать писала с Мортшира, что у нее чувство из за их схожести, будто и не покидала дома.  Просторный внутренний двор оплетался улочкой подсобных строений, и выводил к дороге к самому замку, самый высокий шпиль с башни которого сейчас будто вонзался прямо в небеса, развивая по ветру герб дома де Мортен. Преодолев очередной холм, не начинающий мерзнуть от ночной прохлады лишь за счет постоянной работы мышц корпуса и ног, граф увидел – прищурившись – впереди в лунном луче знакомые очертания, на темном фоне дрожали мелкие яркие всполохи. Факелы часовых на стене. По ночам мост всегда должен был быть поднят по личному распоряжению хозяина, и Адемар – пустив Хаос в нетерпеливый карьер по насыпи, отчего мелкая галька даже вылетала из под копыт, - пригнулся к шее коня, чтобы облегчить тому бег….
Резко затормозив, отчего гнедой встал на свечу дважды, у самого края насыпи, Адемар прокашлялся, обнаружив что осип от прохлады и влаги, и окрикнул ответственного за дежурство часового своим низким зычным голосом. Как водится, с такого расстояния не так удобно разговаривать и обмениваться паролями, поэтому Адемар просто снял капюшон подставляя под проливные струи лицо. Бледная мокрая кожа и темные круги под глазами все же не скрывали достаточно для сомнений знакомые страже черты, да и голос было трудно спутать. Однако, когда со скрипом цепей мост опустился, и граф въехал по нему внутрь, то увидел отряд стражи – не доверяют на слово, хорошо. В свете уже опознав окончательно в госте графа, они приветствовали его и вернулись к исполнению обязанностей, а Хаос не дожидаясь разрешений, затрусил к подъездному крыльцу. Скинув повод в руки мальчишке-помощнику конюха, который явно спал и вскочил спешно, протирая глаза, когда заслышал цоканье прямо подле себе, Адемар перекинул ногу через седло и соскользнул вниз. И едва не пошатнулся, почувствовав ноющее напряжение в мышцах уставших от столь долгой и непрерывной нагрузки. Тем не менее, прежде он раздал список указаний по уходу за конем и свирепо сверкнув глаза в подтверждение того, что лучше не отступать от инструкций ни на дюйм, только тогда двинулся вверх по мощеной улице к парадному входу.
Упершись в массивные двери руками он резко толкнул их внутрь, распахивая настежь.  И шагнул внутрь парадного зала, покоящегося в сумраке, роняя с одежды обильные капли на пол. Только сейчас он понял как устал, и каждое движение отзывалось тягостной мукой.
- Какого дьявола! – рявкнул он и эхо разнесло гулом возмущение хозяина по всем коридорам. Адемар был зол, и его мало волновало что никто не ждал хозяина сегодня в столь поздний час. В такие моменты его настроение требовало абсолютного угождения – ожидания в любую секунду дня и ночи, если на то пошло. Скинув давящий камнем вниз плащ, с которого не капало – лило, он наконец сполна ощутил холод, схвативший все тело. И чихнул.  – Велел же хорошо топить в такую погоду. – ворчливо сам себе под нос пробормотал граф, дернув плечами.  – Не хватало заболеть в собственном доме…. – и развернулся, чтобы закрыть двери. Главный зал, в котором он пребывал сейчас, был большим. К нему спускались две лестницы с верхних этажей, а под ними прятались коридорчики. Большой камин в левой части еще пах золой, но очевидно был потушен к ночи.

+1

3

Жизнь в прежнем замке в новом статусе оказалась не такой простой, как представлялось Дане. Она выросла среди этих людей, училась у них и играла с их детьми. Разве могла она ожидать с их стороны столько холодного отчуждения и подчеркнутого уклонения. Стоило девочке войти в помещение, как разговоры смолкали, а в ее сторону даже не смотрели. Или наоборот смотрели так, словно ждали, когда она исчезнет из их дома.
Это началось сразу как только они с госпожой Аделиной расположились в отведенных покоях и девушку отпустили проведать мать. Дана летела, как на крыльях, но оказалось, только мать и была рада ей. Что же случилось с остальными? Быть может она была не достаточно вежлива. Забыть ее за столь недолгий срок точно не могли! Уж, конечно, в ее возрасте не возможно было измениться на столько, чтобы люди, знавшие тебя с пеленок приняли за другую.
Сначала она недоумевала, потом злилась, потом поплакала и в конце концов приняла все с философским равнодушием. Если они не хотят с ней знаться, то и Дана сделает вид, что живет в пустом замке, а еда появляется на столах сама собой. Это было даже забавно представлять, как блюда парят в воздухе по пути из кухни или как вертел на кухне вращается по собственной воле.
В первые дни их приезда погода стояла замечательная и Дана с огромным удовольствием сопровождала новую госпожу по окрестностям. Выросшая в этих краях Дана, знала много приятных уголков поблизости от замка и с гордостью старожила делилась этими знаниями с Аделиной. В дали от мрачных замковых стен, ставших еще и глухими, и слепыми к ней, девушка чувствовала себя свободной и способной. Она мечтала о будущих перспективах, далеких городах. Быть может достойном дворянине, который обратит свое внимание на маленькую смышленную девушку. Я ведь очень хороша собой - думала Дана и мечтала о любви. Конечно настоящей, конечно искренней и обязательно взаимной. А чтобы стать леди мало встретить достойного супруга. Это девушка прекрасно понимала. Нужно еще быть такой же изысканной и учтивой, как леди Аделина. Подмечая ее поведение, манеры Дана вечерами или ранним утром усиленно училась копировать их. Проблема состояла в том, что в отсутствии учителя и даже зеркала, она не могла быть уверена в том, что делает все правильно. Оставалось полагаться на собственные ощущения и редкие указания окружающих.
А потом пошел дождь и девушкам пришлось закрыться в замке. Печальные, как жалобы чайки, тучи проносились над замков, заливая его новыми потоками воды. Звук падающих капель поначалу даже нравился Дане. Под него так хорошо мечталось с вышивкой в руках. Но вскоре и он, и вышивка надоели.
Так прошло много дней. Наконец приблизилось время назначенное графом  де Мортен к своему возвращению. Каждый день Дана с замиранием ждала минуты, когда стены замка вздрогнут от гневных окриков их владельца. Его возвращение будет означать новый очень важный этап в жизни девушек и особенно ее - Даны. Она часто думала о последних словах графа перед отъездом и иногда пугалась предстоящей неизвестности. Но пугаться и ждать было еще страшнее, чем просто ждать и Дана уговаривала себя, что все будет хорошо. Иначе и быть не может. Ведь, если она останется здесь или в охотничьем доме, то вряд ли удостоиться внимания даже самого захудалого и старого рыцаря. Ее просто не отыщут в такой глуши!
Наконец, когда терпение обоих дам было на исходе, а проклятый дождь грозил новым всемирным потопом за окном комнаты, в которой теперь спала девушка, выходившей во двор раздалось ржание коней.
Накинув на плечи первое что попалось под руку девочка босяком сбежала вниз.
- Какого дьявола, - услышала она знакомый, дребезжащий от недовольства голос графа де Мортен. Невольно девочка улыбнулась. Столько родным и понятным было его возвращение.
- Печь еще горячая! - Дана побежала навстречу, выходя в круг света, чтобы хозяин не разразился новыми проклятиями в сторону мерзавца, скрывавшегося в тени. Усталому путнику играть в "угадай кто я?" вряд ли понравится.
- Садитесь ближе, я сейчас растоплю ее. Это будет совсем не сложно. Печь еще горячая - повторила девушка. Топить печи, встречать гостя, кормить и угождать больше не входило в ее обязанности. Но маленькая Дана уже привыкла к этой роли и делала ее почти незадумываясь.
Угли в печи действительно еще не остыли. Пошурудив кочергой девушка без труда добилась горячих искр, а подложив к ним сухое полено - огня. Осторожно подкладывая дрова в камин, она развела жаркий огонь, весело лизавший сухие поленья и трещавший смолой от удовольствия.
- Вас ждали со дня на день, - сообщила девушка. К ее разочарованию замок был слишком большой и слуги даже самые расторопные не могли появляться так же быстро, как это было в охотничьем домике. Ей просто повезло, что окна комнаты выходили на двор.
- На кухне есть мясо, сыр, хлеб, фрукты. Найдется и другая еда. Сейчас согреем вино и простуда даже не посмеет приблизится к вам, - щебетала девушку усаживая графа возле камина.
- Ну что вы стоите? Принесите графу сухую одежду. По вашему он ихтиандр, чтобы жить на половину в воде? - прикрикнула она на мальчика - оруженосца и вместе с ним избавила Адемара от мокрых сапог.
Девушка вся измазалась в грязи, но не замечала этого. В охотничьем домике переодеться ничего не стоило, а то, что в замке это будет сделать сложнее Дана не подумала.
- Ваша поездка была успешной? - если все прошло хорошо, то может быть граф придет в более добродушное настроение и перестанет рычать на слух и грозиться разрушить старый замок? Но тут подоспели слуги и маленькую Дану оттеснили те, кому было положено заниматься удобствами хозяйской семьи.

PS

Прошу прощения за исчезновение, задержку постов и молчание. В больнице интернет был только на телефоне, а для моего трафика форум оказался губителен (((((( все ушло на пару обновлений.

+3

4

Этот замок она знала наименее хорошо из всех трех основных резиденций де Мортенов. Большую часть времени, в детстве приезжая сюда на летние недели, она гостила в охотничьей резиденции, которую покинула несколько дней назад из-за проливных дождей. И было что-то мистическое в этих, плохо изученных ею стенах, с высокими, мрачными сводами, узкими коридорами, многочисленными лестничными пролетами. Мортен наводил оторопь на всех, кто не привык жить в нем с юных лет, своей темной, дикой красотой, и Аделина готова была поверить, что где-где, а здесь точно водятся привидения.
К счастью, дядя любил книги, так что способ занять себя в дождливые дни сыскался быстро. Если бы не нетерпение в ожидании решения своего вопроса, она и вовсе бы не заметила, как пролетели дни, но сейчас они тянулись долгой, серой и холодной вереницей. Спальня, которую выделили Аделине, принадлежала прежде матушке Адемара, и девушка по началу растерялась, решив, что прислуга что-то напутала, но, услышав, что таковым было распоряжение хозяина, притихла, лишь раз задавшись вопросом, когда бы он успел передать такой приказ, если она не уведомляла заранее… впрочем, вопрос был списан на то, что приказ передали с исполнительной девчушкой, приставленной к ней. Милое, жизнерадостное создание напоминало Аделине ее прежнюю камеристку, и очень скоро лед был растоплен, а отходчивая и благодушная леди Мидейвелшира приняла служанку как родную.
Шум прорвался сквозь сон внезапно. Поначалу Ада даже решила, что ей снится, но нет – топот ног и суетливый гомон слуг мог означать лишь одно – что-то стряслось. Но что еще могло поставить весь Мортен на уши в такой час, как не приезд законного владельца? Эта суета каждый раз наполняла и Мид, по приезду отца с визитов к соседям.  Слуги паникуют перед нагоняем за нерасторопность, хозяйка спешит одарить супруга, вернувшегося живым и здоровым, нежным поцелуем, а любознательные дети назойливо лезут с лаской, но более требуя сувениров. Идиллия, которую не вообразишь в Мортене. Хотя бы потому, что у дяди не было ни детей, ни жены, и оставалось только гадать, по какой же причине он обрекает своих вассалов и соседей, у которых полно незамужних дочерей и сестер, на тоскливое вздыхание по до сих пор не имеющему хозяйки графству, притом, не из последних и по размерам, и по доходности. Матушка любила повторять, что мужчина без супруги становится злым и раздражительным, и неизбежно в нем просыпаются самые дурные черты, развиваясь и пестуясь. Дядюшке в дурных чертах было не отказать, вот и повод с мудростью матери согласиться. Впрочем, та часто повторяла, что иная супруга способна эти черты пробудить еще вернее.  Аделина не занимала свою голову этим долго, ее брак либо скоро состоится, либо не состоится, вот там, опосля, и будет решать, где правда.
Легко соскользнув с кровати, большой, как настоящее поле, она накинула бархатный пеньюар и, подхватив со столика свечу в подсвечнике, уверенно отворила дверь, выходя в сырую прохладу коридоров.  Пройдя несколько метров, она вышла на большой балкон, полукругом огибающий главный зал с огромным, теряющемся в темноте свода, камином с лепниной на два этажа. Подойдя к краю и аккуратно коснувшись свободной рукой перил для опоры, она чуть заметно улыбнулась - так и есть, причиной шума стал дядюшка, мокрый как мышь (что на таком дожде не удивительно), крайне злой видимо этим обстоятельством, и снующая вокруг него Дана. Чувственные губы леди тут же изогнулись в гримасе досады тем, что юная камеристка напрочь позабыла о том, что ей теперь уже знаком дурного тона суетиться вокруг лорда, это легко может вызвать сплетни о том, что меж ними что-то есть. Понятно, девочка привыкла к нему, (наверно, влез червячок сомнения, но Аделина прогнала его, предпочитая не видеть бездоказательно дурного в людях) вот и старается помочь, но, право слово, положение нужно спасать, иначе она сейчас, похоже, со всей своей наивной прыткостью начнет и раздевать насквозь промокшего графа. По счастью, о роли хозяйки Ада знала не понаслышке, уже побывав замужем.
- Дана, дорогая, - невозмутимой мелодичностью донесся с балкона ее голос. – Графу де Мортену не пристало бы переодеваться прямо в гостиной, не так ли? А ты можешь заболеть, если не накинешь на себя пеньюар, который я тебе подарила. – качнулось пламя свечи, когда Аделина, повернувшись, направилась к лестнице, изогнутой, каменной, и начала спускаться к ним. Соболиные брови не дрогнули, но трудно было не оценить, как забавно смотрится эта парочка на фоне разгорающегося камина, так… естественно.  Что ж, девочка была хороша собой, ее тело уже имело оформившиеся округлости, привлекающие внимание мужчин и их желание, и леди была готова снова допустить почти с уверенностью, что такая горячая забота была совсем не беспочвенной, а граф совсем не так свят. Все девочки жаждут любви, а чей же образ для простолюдинки более сказочен, чем не знатного лорда, чем многие из них, обличенные властью, но лишенные стыда и пользуются, это никогда не было новостью. И серо-голубые глаза все же с гневной укоризной сверкнули на де Мортена прямым, немигающим взглядом.  – Колум! – не поворачивая головы, сухо отдала она приказ, - пусть немедля приготовят спальню милорд и чистую одежду, а так же распорядись, чтобы наполнили горячую ванну, милорду нужно согреться с дороги. Лоллис, - это уже к кухарке, благо слуг Аделина всегда запоминала лучше прочего, - свари свежего глинтвейна с атлантийской корицей и цедрой. Надеюсь, дядюшка, вы добрались успешно и в здравии? – полные губы раздвинулись в учтивой улыбке, что было не так то просто. Адемар, вымокший, озябший, с прилипшими к лицу волнистыми черными волосами и бледными губами напрочь был лишен своей обычной высокомерной царственности хайбрэйского графа. Ей хотелось по родственному пожурить его за то, что не взял, как полагается, экипаж, но вместо этого, покачав головой, она лишь молча коснулась его тяжелой, перевитой жилами, ладони своими пальцами.
- Вы совсем холодный, милорд, уж не привидение ли посетило нас в такую ночь на самом деле? – попытка разрядить обстановку легкой шуткой вдруг показалась ей жутко неуместной, сама не зная почему.

+2

5

- Дана, - короткий низкий рык сорвался сквозь зубы. Девочка налетела на опешившего графа как коршун, едва не силой толкая в сторону кресла. Да только какая сила в этом крохотном теле? Причиной ее победы было то, что граф и сам в ту сторону направлялся, но развернулся на звук голоса и был попросту подсечен под колени мебелью, позабыв что она уже прямо позади.  Приземляться обратно в вымокшие штаны удовольствие было сомнительное и лицо мортенширца скривилось откровенно недовольной гримасой, но когда суетливая Смит вцепилась в его сапог, пользуясь растерянностью хозяина, он не удержался. Раздеваться посреди замка еще только не хватало для его самолюбия, Адемар предпочел бы лучше ходить одетым – пусть и мокрым. Он всегда раздевался только в собственных покоях и максимум при помощи поверенного слуги, мужчины – разумеется.  Его воспитание совместно со своими принципами нашептывали, что снятие одежды в публичном месте, на глазах у слуг нечто вопиющее, мерзкое, недопустимое. И даже успев снять кафтан, что был под плащом, он уже чувствовал себя некомфортно, хотя на нем все еще был жилет и рубашка прикрывающие верхнюю часть тела.  – Довольно.
Сухощавые пальцы вцепились намертво в отвороты голенища, дернув сапог обратно на ногу, и с губ сорвался резким звуком ее имя. Оно было произнесено с такой жесткой твердостью чтобы не оставалось сомнения в том, сколь возмутительным нарушением личного пространства самого графа, а так же границ своих обязанностей для нее он это деяние находит. И даже тут же поднялся на ноги, во всю высоту своего роста привычно грозовой тучей нависая над девочкой. Дана была его любимицей из слуг, в каком то смысле за исполнительность и знание своих обязанностей так же хорошо как привычек лорда, но сегодня и сейчас ему было абсолютно все равно, на ком срывать клокочущую внутри бешеным пламенем злобу. А она так незадачливо ошиблась под руку… - Посмотри на себя….

Но гневные речи не успели лаем сорвать.  Откуда то сзади прокатился негромкий, но звонкий голос – слишком хорошо ему знакомый. И граф отвлекся от казавшегося неминуемым наказания, на каблуках разворачиваясь тяжело и вскидывая голову. На балконе, в легком сиянии слабого света пламени в окружении отблеска ткани, окутывающей фигуру женщины, стояла Аделина. Сначала ему даже показалось, что это явился какой то полночный призрак прежней госпожи здешних мест, настолько непривычно было уверенное звучание с командными нотками здесь женского голоса.  Он готов был сорваться и на гостью, грубо напомнив ей, что в Мортеншире один хозяин – настолько ревностно отнесясь к ее появлению там в домашнем, почти обнаженном виде. Но та своевременно расставила все по местам, уверенно отгадав причину гнева лорда Мортеншира и напомнив о том маленькой Дане, о наличии которой сам почти успела позабыть ненадолго, если бы не ее мягкий голосок из под руки.
- Успешной, - повернув голову ненадолго в сторону служанки, коротко отрезал дальнейшее любопытство граф, искоса следя за тем с каким изяществом спускается леди Мидейвелшира по ступеням чужого замка. Широкий и удлиненный подол ее пеньюара, как распушенный хвост атлантийского павлина блестит, сползая в такт ее шагам по ступеням, открывая беззастенчиво спереди складки ночного платья. Хотя ткани много, но она полупрозрачна и на каждом сгибе колена можно распознать матовый отсвет нагой кожи под нею. Ну что за бесстыдство? Но эта мысль так и остается мыслью, не озвученной Адемаром. Он слушает лишь, как спокойно и невозмутимо своих мелодичным голоском леди распоряжается, безошибочно именую многочисленную прислугу огромного замка и выдавая им четкие, конкретные указания. Комната. Ванна. Вино. Кое-кого уже нет, видимо поспешили исполнить все же суетливое распоряжение им же назначенной камеристки, остальные же, не зная ее как управляющей, проигнорировали – но подчинились властным нотам в негромких словах дочери лорда Миддлтона. Из нее могла получиться прекрасная хозяйка, он не сказал ничего ошибочного. С кривой гримасой на губах подумалось де Мортену, вспомнившему недавний разговор. И еще более насупился, вспомнив свои собственные мысли.
- А? – неясный возглас, вызванный неожиданность прерывания погружения в свой внутренний мирок. Граф вскинулся, но встретил только спокойный взгляд. И только тут понял, что это было за чувство – ее пальцы касались его ладони. – Уже вторая спрашивает меня о том же. – досадливо фыркнул граф, не намереваясь сейчас скрывать своего настроения, довольно сварливого. В таком состоянии от былой выдержки и невозмутимости не оставалось и следа. Он становился легко раздражаемым, даже агрессивным. И потому с ожесточением отдернул свою ладонь, отсупая от племянницы. – Прекрасно я добрался! Разве сие не видно? И ради Создателя, дайте мне уже переодеться в конце концов! – отмахнувшись, обошел Аделину и быстрым шагом взбежал по ступенькам, направляясь в свою комнату. Все равно ради ванны и позднего ужина придется спускаться – так хоть не в мокром.

+2

6

Дана не слишком понимала в этикете. Ее познания заканчивались на том, кто кому и в чем подчиняется. Она знала кто она и кем может быть. Знала кто может быть ей другом, а кто нет. Она умела держать язык за зубами, когда непосредственно ее не спрашивали. Создавать вид мебели, когда разговор шел о вещах ее не касавшихся. Но не умела разобрать, что плохого в том, чтобы оказать помощь человеку, если не близкому, то хорошо знакомому.
За несколько месяцев проведенных рядом с ним, Дана научилась не пугаться его грозного рыка и нервных срывов. Она просто смиренно слушала и ждала, когда ярость уляжется и можно будет как ни в чем не бывало продолжать свои дела. Он был грозен, самолюив, но рук не распускал и Дана не боялась более быть покалеченной. Больше всего на свете ее пугало остаться калекой.
Принявшись за знакомое ей дело - встречу графа - она меньше всего думала о том, дурно она поступает или хорошо. Ей просто хотелось, чтобы граф чувствовал себя дома уютно. А кому будет уютно в холодном помещении, в мокрой до ниток одежде, под чечетку стучащих зубов. У графа правда зубы не стучали пока, но ведь это только пока!
И несмотря на сопротивление графа, девочка настойчиво продолжала попытки усадить его и снять хотя бы сапоги, в которых хлюпала вода.
Появление миледи Аделины разрядило обстановку. Хотя Дана была совсем не против, если граф Монтишира сорвется и накричит на нее. Что с того? Ее забота состояла в том, чтобы быстрее наладить быт этого человека. Точнее, состояла раньше. Но эта роль была ей просто и понятна в отличии от новой - камеристки леди.
Ах, какая же она обворожительная! - думала Дана, глядя на свою госпожу без тени зависти. Манеры, голос. Девушка пыталась запомнить каждую мелочь. Иногда ей было просто странно находиться рядом с леди Алелиной. 
- Ах, миледи! - радостно закричала девочка поднимаясь в рост. Испачканная дорожной грязью льняное нижнее платье, она при этом терла руками. - Ну хоть вы скажите его сиятельству! Он не хочет расставаться с сапогами! А в них в пору лягушкам поселиться, так там мокро. И что за радость такая сидеть то в мокром! - досадовала Дана, ища поддержку хоть в ком-то. Она не понимала почему слуги делают что угодно, чтобы ничего не делать и кто тут вроде нее в охотничьем замке должен наводить порядок. Девочка молча показала рукой в сторону фигуры графа. Привидение утопленника да и только!
- А он еще и ругаться вздумал, - буркнула себе под нос девушка, как бы говоря "вы посмотрите, что на свете то делается" Но леди Аделина начала совсем не с того, на что рассчитывала ее камеристка.
- Ах пеньюар ..., - Дана как-будто только сообразила, что выбежала встречать графа почти раздетой, она рассеяно осмотрела себя и добавила, - не стоит его пачкать. Он такой красивый, а я вон уже вымазалась - и она по-детски провела ладонью по животу, еще больше размазывая грязь. Ей стало не ловко за свое поведение, так что хоть провались на месте. В большей степени от того, что уроки госпожи пропали даром под натиском неожиданной ситуации. И все же Дана не сдавалась.
- Да он сам, как привидение! Или утопленника или водохлеба. Или небеса его оплакивают уж больно рьяно - фыркнула она, но все же отошла в сторону, досадуя на всех и каждого. Она слышала, как граф делает вид, что рассержен расспросами о дороге и позволила себе улыбнуться.
- Нам же не все равно, - снова пробормотала она, - можете сердиться, сколько хотите. - чуть громче добавила она, когда граф бросился по ступенькам вверх, словно и правда убегал от них в свои покои. По крайней мере переоденется в сухое, - подумала она и тихонько улизнула на кухню. Разве ж знают эти глупые слуги, что подать графу. Что-нибудь не то точно наварят.

+2

7

Аделина отреагировала совершенно спокойно на всплески эмоций, тем более, что находилась в благодушном настроении, а раздражение хозяина в такую погоду вполне логично.  Дождь за стенами замка стоял стеной, и, судя по внешнему виду Адемара, вымок граф весь до нитки, что явно не способствовало его хорошему настрою, а потому она готова была относиться со снисхождением к такой экспрессии.  Она даже была готова смириться с этим резким, грубым тоном, хотя он все же вводил ее в некое подобие оторопи, из-за непривычности слышать такое обращение в свой лично адрес. И даже это движение, когда граф буквально отшатнулся, выдергивая руку свое из ее, выглядело обидным, будто прикосновение могло быть неприятным, а какая женщина готова с подобным смириться? Но все же, она лишь смиренно кивнула, делая шаг назад, и тем самым открывая дяде путь «на свободу» мимо кресел, из пятачка, куда они с Даной его загнали, и его натура недотроги, видимо, взбунтовалась еще больше. Провожая мужчину взглядом, подмечая для себя с радостным облегчением родственницы, что, несмотря на возраст, уже переваливший за средний, двигался де Мортен все еще так же легко и энергично, как десять лет назад, и со спины ничто в нем не выдавало в такой момент даже малейших признаков старости. К тому же, дядя явно не был склонен к праздному образу жизни, которым увлекалось большинство знати, и, пожалуй, за счет этого так и не оброс ни жирком, ни пузиком не обзавелся, оставаясь худощавым и подтянутым.
- Моя дорогая, - повернувшись к девушке и складывая руки одна поверх другой на своей талии спереди, мягко сказала Аделина, не повышая тона. – видишь ли, там, куда тебе предстоит со мной отправиться, камеристка благородной дамы не должна полуобнаженная вылетать из покоев навстречу мужчине, даже если это хозяин дома. Будучи моей камеристкой, ты представляешь и мое лицо, и дурно подумают не только о тебе, но и обо мне. Если есть необходимость выйти в поздний час, обязательно накидывай пеньюар, и ни в коем случае, никогда не кидайся раздевать хозяина. Это неприлично и имеет откровенно пошлый оттенок, и мне хотелось бы избежать, чтобы о моей камеристке отзывались в подобном ключе, как о… - леди на секунду поджала губы, но интонация не изменилась, оставаясь мягкой и текучей, как воды реки, - как о падшей девушке, которая имеет отношения с графом де Мортеном, мягко говоря, неприлично интимного характера. Даже если это так! – добавила она, с акцентом ударением на последнем слове.  – Ступай, вымой руки, надеть пеньюар, и возвращайся, нам всем не помешает выпить глинтвейна, а заодно обсудить твою поездку…. – и легким движением руки сделала жест, характерно отсылающий в сторону кухни, где можно было найти теплой воды. Сама же, убедившись, что слуги активно исполняют приказания, направилась наверх. Плечи зябли, ей хотелось укутать их в теплый пуховый платок, укрывающий субтильную Аделину почти до колен, но, по пути, прежде, проходя мимо спальни, дверь в которую была почему-то приоткрыта, а изнутри пробивался робкий свет, она аккуратно скользнула в щель, точно зная, что это не спальня хозяина дома. Насколько ей помнится.

Покои были мрачными, темными, только в окно светила слишком яркая луна, и Аделине вдруг стало не по себе, словно озноб прокрался липкими лапами по спине, и девушка передернула плечами, но не остановилась. Она подошла к резной кровати с балдахином, аккуратно заправленной, но даже покрывало уже посерело от слоя пыли, а меж резных опор плотным полотном вилась паутина. Ей казалось дикостью, что так помешанный на чистоте Адемар не обращает внимания на откровенный беспорядок здесь. Подняв руку, она аккуратно подцепила пальцами покрытую пылью и паутиной книгу, оставленную кем-то когда-то на подоконнике, поднося ближе и бережно смахивая грязь с обложки. Святое Писание…. Ну надо же, интересно, кто же здесь был такой верующий, с улыбкой подумала леди Миддлтон, открывая книгу и тут же натыкаясь на витиевато выписанные аккуратным подчерком инициалы.
«Э.К»
- Кто же ты такой? – тихо прошептала она, вкладываясь в буквы и роясь в памяти, пытаясь вспомнить хоть кого-то, кому они могли подойти.

- Моя жена, – резкий голос раздался прямо над ухом женщины. Граф нависал над ней со спину и смотрел через плечо гостьи, но не на книгу – на нее он не смотрел и смотреть не желал. Слишком часто видел эту книжку в таких на показ послушно сложенных у корсажа руках. Он смотрел куда то в окно на эту полную белобокую луну, выплывшую из за туч так внезапно. В лунном свете большой мортенширский замок приобретал определенный мистический ореол. Замок чудовища – так сказала однажды одна старуха. Кормилица Киндли. Кажется.

Аделина дернулась и едва не оступилась, ударившись коленом о кровать, чувствуя, как от ужаса, вызванного испугом неожиданности, бешено колотится сердце. И, почти отбросив книжку обратно на подоконник, отряхивая руки, вцепилась крест накрест в свои собственные плечи, чувствуя, как будто коснулась липкой холодной кожи мертвеца в лице этого Писания. Спешно развернувшись, потому что ощущать размеренное теплое дыхание затылком было сейчас невыносимо, она чувствовала себе от этого почти ненавидимой призраками, женщина чуть вскинула голову, заставляя себя посмотреть в лицо графа. И с трудом удержалась, чтобы не проследить за направлением его такого загадочного взгляда.
- Ваша жена? Простите, милорд, я совсем запамятовала о ее имени, кажется, познакомиться нам не довелось с ней, - отгородилась приличествующем случаю этикетом. – Мне очень жаль, что она умерла, - запоздалые на пять лет речи сочувствия, но нужно сказать хоть что-то, прежде, чем сделать шаг в сторону, надеясь обойти рослого родственника, между ним и кроватью, чтобы исчезнуть из этой мистической комнаты, которой внешний вид графа придавал только еще больше таинственности загробного мира.

- Лучше поздно, чем никогда. – Граф усмехнулся достаточно зло. И вскинул руку преграждая путь женщине, упираясь ладонью в резную колонну.

- Что, простите? – она на мгновение даже утратила нить разговора, с недоумением взирая на него.

- Лучше запоздалые речи сожаления, чем их отсутствие, - охотно пояснил Адемар. Сейчас он наклонялся чуть вперед и смотрел исключительно на племянницу не мигая. В тени глаза его сейчас казались почти черными, а еще злыми. – Но такая у меня заботливая племянница. Не приехала на мою свадьбу. Не передала поздравлений. Не прибыла поддержать меня в минуты скорби по безвременно усопшей супруге, – с каждым словом голос становился все жестче и яростнее. Он давно копил эту обиду, и хотя за давностью лет боль должна была утихнуть, оказалось что рана все еще свежа и даже гноится там, под сорванными бинтами. Когда то он сделал ошибку, которая обернулась поруганной честью, мучительной тоской и даже смертью. Элизабет возможно и не была виновата, все люди приходят в этот мир  - желая любви. Она была юной, невинной, сорванным цветком чужой бушующей ярости, что искала выхода. Искала утоления и могла найти его лишь причиняя кому то такую же муку. Миг – когда одно слово третьего человека могло исправить все. Спасти две жизни. Нет. Три. Даровать им если не счастье, то хотя бы возможность его коснуться, мечтать о нем.  – Ни разу не написала ни единого письма за целых шесть лет. Очаровательная теплота привязанности. Не так ли? – наклонился так низко, подцепив пальцами ее под подбородок, что прошипел почти в лицо язвительным тоном. Он все еще не переоделся и стоял здесь и впрямь до дрожи похожий в лунном свете на поднявшееся с глубин рва вокруг замка утопленником. Пальцы были холодными, а губы имели отчетливый синеватый уже оттенок. Но он сам не знал, что вдруг заставило выйти из комнаты, когда показалось, что за стеной какой то шум. Он запрещал входить в эту комнату, навеки ставшую гробницей ушедшей душе. И заподозрил прислугу в излишнем рвении, рванувшись на звук. Но в итоге подошел почти крадучись, увидев тонкий силуэт в ночном платье и пеньюаре в свете луны у окна. Поначалу с нехорошим приступом гнева едва не принял и ее за привидение жены, непонятно зачем явившейся сюда вновь – на место своего убийства. Элизабет была во многом похожа на Аделину, но имела один главный недостаток – не была ею. Но когда то эта спальня виделась ему семейной для другой пары, и сейчас едва удержался – остановившись за спиной – чтобы совсем по домашнему не обнять девушку сзади за талию, прижимая к себе спиной. И не зарыться лицом, закрывая глаза, в густые каштановые кудри. Какая болезненная была эта картина, вспыхнувшая мимолетно перед глазами! И горячая страсть мгновенно переметнулась в не менее горячую почти ненависть – вот она. Перед ним. Виновница всех этих бед.

Что ж, у дяди были все права обвинять ее, и отрицать она не могла. Каждое замечание было сказано справедливо, эту вину она признавала теперь, с высоты прожитых лет, но тогда, еще совсем юной и весьма капризной барышней, она считала себя обиженной и пестовала эту обиду с упоением, достойным прославленного мидейвелширского упрямства. Сейчас она лишь потупила взгляд в пол, чувствуя, что смущается, потому что ей действительно было стыдно, и хотелось больше всего оставить уже эти проступки за бортом, в прошлом. Как легко было все эти дни, потому  что в самом начале диалога, того, в охотничьем замке, она боялась именно этих обвинений, боялась, что дядя решит, наконец, прежде, чем соглашаться помочь,  разобраться с имеющимися претензиями, но он ни словом не упомянул. И на душе стало светло и тепло от веры в то, что он тоже перешагнул через былое, понимая, что она была еще слишком молода и не слишком ответственна.
- Простите меня, - наконец, нашла в себе силы поднять взгляд и заговорить, хотя бы потому, что молчание, повисшее в этом мрачном месте, угнетало. Она с печалью в глазах смотрела в суровое лицо де Мортена, ища там хоть надежду на прощение, но не могла отыскать ничего, кроме лютой холодности, и от этого становилось еще грустнее.  – Я знаю, что неправа, но я была ребенком, и мне все виделось иначе, в ином свете. – Деликатно подняв руку, она опустила раскрытую ладонь ему на плечо поднятой наперерез руки, слегка надавливая вниз, точно призывая опустить ее. – Вы знаете, что я была очень к вам привязана, и мне казалось настоящим предательством то, что вы отдали внезапно свое внимание всецело другому человеку. – Аделина улыбнулась, как бы подчеркивая этим смысл «ну, ребенок же, что с него взять». – Та Аделина думала, что вы променяли ее. У нее были, по-своему, права сердиться. А потом… - глаза снова наполнились грустью, улыбка сползла, - признаюсь, сами понимаете, уже было не до чего.

п.с.

совместно с Адемаром де Мортеном, часть 1

+1

8

Нет. Он не забыл. Напротив каждодневно и еженощно думал о тех событиях, снова и снова. Снова и снова. До одержимости тем что нельзя было изменить – и сейчас уже поздно. В этом заключается коварство человеческого разума, который дает облегчение забвение одним и терзает вечными муками других, и Адемару не повезло быть в числе вторых. Он смотрел на девушку и думал о том, что в ее словах есть смысл. Он признавал это своей способностью к рассудительности и анализу, но своими эмоциями согласиться с ней не мог – это было выше любых сил хотя бы потому, что вынуждало признаться в одном: все эти годы он и только он сам был виноват в собственных страданиях. И никто больше. Но такие открытия слишком жестоки, их тяжело принять, и он не собирался – сейчас вот уж точно. Ему было проще винить ее, это вносило в жизнь хоть какой то неуклюжий смысл.
- Разумеется, - цинично просмаковав ответ, кивнул граф. Его губы растянулись в улыбке, которая часто казалась людям слишком зловещей, похожей на оскал дикого зверя. Точно еще чуть-чуть и вовсе зарычит, вгрызаясь в горло.  – Понимаю. Счастливые часов не наблюдают.  - Удачный брак – и говорили что по большой любви – с молодым красавцем-виконтом.  - Феерия чувств и страстей. – чем больше он говорил, чем больше капался в этих воображаемых грехах, тем больше распалялся до крайне степени ярости, что казалось совсем немного и вовсе чувство это вырвется наружу, проявившись мелкой дрожью в руках. – Где уж найти время на друзей… -  Ни тогда, ни сейчас видеть ее даже издалека, даже мысленно в чужих объятьях было невыносимо - но кто же стал бы жалеть чужие чувства, упиваясь до дна своими? Никто. И она не жалела. А он так часто об этом думал, что почти в мельчайших деталях мог вспомнить ненавистное лицо покойного виконта. О мертвых или хорошо, или никак – но де Мортен был морально не способен отпустить, забыть и оставить уже прах спокойно лежать в могиле. Для него ее муж был все еще жив, незримо стоял тут – меж ними или где то рядом – и все так же бешено ненавидим. В нем не было ничего такого, что не нашлось бы в Адемаре – кроме смазливости и молодости. Молодости… еще одна заноза, потому что время утекает, моложе он не становится. Понимаешь ли это ты хоть немного? Понимаешь ли, каким отчаянием наполняешь мою жизнь? Он так и не опустил руку, несмотря на ее прикосновение к плечу –и только поймал себя на мысли, что дрожит. Не от злости – хотя и она присутствовала в мотивах, - но от холода, ибо рука девушки дала отчетливо ощутить контраст температур.

- Вы дрожите, - с сочувствием в голосе заметила Аделина, едва только почувствовала это нервное содрогание чужого тела под своими пальцами. – Ничего удивительного, здесь холодно, а вы все еще в мокром, - с нотами заботливой матери попыталась она перевести тему на более насущные вопросы. Дядя и прежде имел свойство впадать в этакое ослиное упрямство не по поводу, но никогда его нападки не были в ее адрес, и это новое чувство ее, откровенно говоря, пугало все больше и больше. Глядя в его лицо, она  едва могла отогнать ощущение, что его руки сейчас попросту сомкнутся на ее горле. Он бы мог, подумалось девушке, в нем хватит силы. И сама испугалась своих мыслей, никогда прежде не посещавших ее в отношении этого человека, которому она всецело раньше доверяла. Слышать то, что он говорил, было и неприятно, и очень больно, будто ножом резали по сердцу, ведь она имела в виду совсем иное – смерть мужа, смерть своего ребенка. Вряд ли де Мортен понимал все ее состояние тогда, и все же… еще больнее было от того, что и его слова имели право на правоту. Она была в браке почти два года и, действительно, ведь не думала ни о чем другом, кроме своей семьи, мужа, сына и своих проблем. Погрузилась в них, в бредовые, надуманные глупой маленькой девчонкой, желающей, чтобы весь мир крутился вокруг, и не желала понимать, что в мире бывают проблемы и хуже. Почему она считала, что смерть жены переносится легче, чем горечь ее собственной утраты. Его супруга умерла при преждевременных родах, как Аделина слышала от матери, и ребенок тоже умер, и почему же его боль от этого должна была быть слабее? Ей сделалось так невыносимо, так ужасно, что не смогла сдержать слезы. И убрала руку с его плеча, спешно смахивая их рукавом. – Пойдемте лучше, вам нужно переодеться. – почти жалобно попросила. Давайте оставим эту тему, пожалуйста, граф, я не хочу, не хочу ее вспоминать дальше, это нестерпимо жжет мне душу. Я столько времени потратила, стараясь забыть, и не хочу, не могу переживать это снова! – хотелось ей воскликнуть во весь голос.

- Что такое? – фраза подразумевала обеспокоенность и заботу, но вместо этого звучало раздражение. Это известный ему отлично фокус, его любила жена – свести разговор на нет слезами.  Его раздражали те слезы, злили, приводили в бешенство – и в такие моменты не мог сострадать Лизе, мог только желать ударить ее, лишь бы заставить прекратить.  – Не нравятся мои слова? – он совершенно игнорировал ее слова, потому что не хотел их слышать. Эта милая заботливость о уставшем и озябшем родственнике – Создатель, до чего же прелестно! Хочется придушить тебя за это лицемерие, своими руками хочется. Не надо прикидываться, будто тебе так уж важно мое состояние – я уже понял, насколько лживы подобные пьесы.  – Но разве они не справедливы? – и повторил громче, с напором подавшись к ней. – Разве они не справедливы?! – и вот сейчас уже голос как никогда походил на озлобленное рычание.

- Справедливы, - тихо и смиренно, с тяжелым вздохом, призналась девушка, опуская голову так сильно, что почти коснулась подбородком ямочки меж ключицами.  – Но я прошу вас… - поднимая на него свои большие красивые глаза, блестящие от слез, почти умоляюще произнесла Аделина, к тому времени растеряв полностью и самообладание, и боевое задор, придавленная и разорванная этой яростью нападок. Это положение крайне угнетающе давило на чуткую натуру, и, что хуже всего, она интуитивно чувствовала пропасть, которая все больше и больше становилась между ней и ее былым близким другом. Но причину этого она не могла постичь в полной мере, записывая ее на то, что граф сильно был обижен на то, что она никак не поддержала его в трудную минуту жизни, на что он имел бы право рассчитывать. Да, она могла предъявить ему, что и он, когда умер ее сын, не спешил в замок Мид, чтобы согреть холодные от горя руки прикосновением дружбы и заботы, но не стала, все тем же чутьем предвещая, что эти претензии, возможно, оправдают ее, но окончательно уничтожат всю привязанность меж ними. И сдалась… - я не хочу ссориться, Адемар, - призналась честно, - не с  вами, не сейчас, - и поступил так, как всегда поступала в детстве, наплевав на все условности, и порывисто обвила друга за талию обеими руками, крепко прижимаясь и склоняя голову на плечо к нему.

Он почему то не ощутил желаемого чувства облегчения, услышав ее согласие с своими обвинениями.  И нервно моргнул, понимая, что потерялся сам в ситуации – и это лишь ухудшал жалобный, просящий тон Аделины. Она казалась такой несчастной, что это притупляло гнев несмотря на его силу. Хотелось против воли обнять ее и гладить по волосам, успокаивая шепотом всякой бессмысленностью в словах. Но она его опередила – и шокировала этим настолько, что первые несколько секунд граф стоял столбом в прежнем положении, будто скованный злыми чарами. Элизабет однажды попыталась так сделать – и была безжалостно отвергнута в своих попытках, которые он всем нутром счел омерзительными, и оттолкнул ее. Достаточно сильно даже. Но это была Аделина – и какой неведомой властью обладала она, что при всем клокочущем внутри недовольстве, раздраженности и злобе оттолкнуть ее не хотелось. Вздохнув, в конце концов с видом обреченного больного, мужчина поднял руки и опустил их расслабленно на спину и плечи племянницы, обнимая и ее в ответ.  Нужно было что то сказать, но ничего удачного на ум не приходило, он не просчитывал такой резкий поворот событий, ждал что девушка будет оправдываться, противиться – а на это речей не готовил. Мог бы сказать наобум и скорее всего глупость, потому что с языка так и рвалось нечто язвительное – но предпочел промолчать. Ты права, я тоже не хочу ссориться. Не хочу. Но и не ссориться не могу. И дабы точно удержаться от продолжения, опустил голову и погрузился лицом в каштановые локоны. И тут же снова вздрогнул мелко-мелко всем телом, которое – почуяв тепло – отчаянно к нему рванулось. Я же в мокром. И сейчас наверняка намочил и тебя… осознав это, резко отстранился, спешно.
- Пожалуй переодеться и правда стоит, - тихо и устало, потратив последние моральные силы на подавление собственноручно вскормленной ярости, скорее прошептал чем произнес Адемар, оценивая не слишком ли пострадала Аделина. Спустился взглядом по шее, вниз, на грудную клетку. Пеньюар имел несчастье слишком распахнуться – должно быть от ее порывистого движения – и граф почувствовал, что краснеет от открывшегося зрелища. Жаром тут же обдало все лицо и моментально согрелся, даже вспотел. И слишком спешно отвернулся, разворачиваясь к двери. – Встретимся внизу, миледи, - и почти сбежал к себе в комнату, чувствуя себя и неуютно и глупо, как малолетний мальчишка. Закрыв дверь своей спальни, ненадолго прижался к прохладному дереву спиной запрокинув голову и резкими движениями развязывая ворот рубашки. Нужно успокоиться.
Вниз к столу он спустился впрочем довольно скоро, подмечая что Аделина видимо не слишком его опередила, но уже внизу. Отдает какие то распоряжения слугам видимо. Переодевшись в привычную ему домашнюю одежду, а главное сухую, он сухо кивнул Дане, встретившись с ней взглядом в какой то момент – мол, все, хозяин явился, можно подавать. И даже позабыл, что своим же приказом избавил ее от подобной работы.

п.с

совместно с Аделиной

+1

9

Дана улизнула на кухню прежде, чем о ней вспомнили. Так думала Дана, когда знакомыми проходами неслась вниз в кухни. Старая служанка и виду не подала, что знает Дану. Женщина лишь подняла голову и тут же занялась своими делами. Она чистила котлы, готовясь стряпать с раннего утра. Девушек и поварят не было. Дана разочарованно оглянулась.
- Граф де Мортен вернулся, - сообщила девушка. Ей казалось этого достаточно, чтобы в кухни началась возня. Но старая кухарка молча продолжила тереть котелок.
- Граф де Мортен вернулся! - повторила девушка громче и внушительнее, - ему нужна еда, вино и теплая вода
- Мне не приказывали, - безразлично ответила кухарка и серьезно оглядев девушку с ног до головы поджала губы. Дана обиделась. Ведь кухарка знала Дана с раннего детства. Разве ж будет Дана ей врать? Девушке не понравилось, как смотрит на нее кухарка.
- Ну и не надо! - буркнула девушка и занялась едой сама. Но старая кухарка проявила невиданную прыть для этой горы жира, что колыхалась в ней. Большие руки с обвисшими складками кожи оттолкнули девушку в сторону.
- Убирайся-ка ты милая к себе в покои, - спокойно сказала она и выложила из рук Даны все.
- Ты здесь не командуй, без тебя командиры найдутся, - и вытолкала девушку прочь.
Дана попыталась возражать. Потом спросила будет ли подана еда и попыталась вновь повторить, что нужно подать, но кухарка и слушать ее не стала. Захлопнула двери за спиной девушки и ушла. Ее тяжелые шаги еще долго глухо отдавались за дверью.
- Вот дура то! - Дана побежала наверх, узнать как идут дела. Вот там то ее и поймала леди Аделина, которая подробно объяснила кое что, о чем Дана не подумала. Девушке было очень обидно слышать такие слова от своей госпожи. Она молча слушала ее, только сопела и часто моргала. Глаза горели огнем, но плакать она себе не разрешила.
Дана очень злилась. Злилась на себя. Как же можно быть такой глупой? А что же будет в столице? Она же опозорится. Приседать и улыбаться можно научится, но вот думать наперед.
Дана приуныла и предпочла последовать совету госпожи. Она уже в третий раз летела по темным коридорам замка, перепрыгивала через ступеньку, но на этот раз она желала скрыться от всех. Ей было стыдно. Так стыдно, как не было никогда раньше.
Сидя в своей комнате на мягкой постели, кутаясь в теплую шаль, Дана вслух ругала себя на чем свет стоит. Слезы лились в два ручья. Дана была благодарна леди Аделине за науку, но даже думать не могла о том, чтобы показаться ей на глаза. Лучше уж сидеть тут в темноте. С замиранием сердца девушка слышала, как улеглось движение по всюду и замок снова казался спящим великаном. А злосчастный пеньюар лежал на постели рядом с девушкой.
А может ну его и назад в маленький домик в лесу? А как же ее мечты? Придется найти в себе силы и показаться госпоже. Но не сейчас. Потом. Утром. Утром все будет по другому.

+1

10

Время неумолимо.  Оно уносит в своих потоках все, что когда-то грело людские души, смывает краски с лиц и чувства с сердец, и Аделина, обхватив себя за плечи, думает об этом, провожая долгим туманным взглядом де Мортена, сбегающего, буквально, из комнаты.  Но иногда эти потоки так причудливо изгибаются, обходя одних людей, чтобы захлетнуть других. Казалось бы, совсем недавно пережила она свою утрату, но та боль почти растворилась в прошлом, оставив лишь неприметные отголоски,  а дядюшка, как видно, не способен забыть даже того, что не сравнимо и близко со смертью любимых. Он не способен забыть даже ее детскую оплошность, готовый яростно рычать за нее, стоит лишь чуть освежить картину в сознании, и от этого никуда уже не деться. Аделине никогда не вернуться в прошлое, чтобы исправить содеянное, и это правда, потому что, если бы она могла, о, если бы могла… Сейчас бы ее муж и сын были здоровы и рядом с ней, она радовалась, слыша их смех, а не погружалась во мрак, пытаясь вспомнить лицо возлюбленного. Вместо его красивых черт почему-то вставало перед глазами злое, бледное, как у призрака, лицо Адемара де Мортена.
Поправив пеньюар, потом волосы, она вышла из комнаты, тихо затворив за собой дверь, чтобы оставить эту обитель призраков навсегда за спиной, и уже не возвращаться туда, зная, что это за место. И потом, шагая так невесомо, будто сама была нереальной, прозрачной в лучах света,  направилась к лестнице, спускаясь по ступеням в сторону каминной залы, через которую ей надлежало пройти на кухню, чтобы проверить степень готовности ее же распоряжений. Тихое шуршание пеньюра придавало этой своеобразной прогулке отголосок какой-то романтичной драмы, точно Аделина была не живым существом, а героиней какого-то рыцарского романа, хозяйкой этого огромного замка, и, удивительно ли, что, стоило лишь ей появиться в дверях кухни, все внимание слуг перекочевало на нее?
Опустившись на мягкое сидение резного стула, прикрыв длинным подолом пеньюара собственные колени, Аделина подперла рукой собственную щеку, глядя на весело плящущий огонь, и вдруг задумалась о том, что было бы, будь она и правда хозяйкой Мортеншира? Хотела бы она, будь ее жизнь иной, править этим местом?  О, еще в детстве она восхищалась столицей графства: готический замок возвышался на холме неприступной крепостью, в вечерних сумерках внушая холодящий душу трепет и даже ужас. Полз к его стенам туман по окрестным болотам, добавлял мрака темнеющий вдалеке лес, и она, помнится, впервые взобравшись на стены Мортеншира, после заката,  даже задрожала, когда налетел порыв ветра, принося влажный, сырой запах болота. И даже покачнулась, но тут же была подхвачена за плечи теплой, крепкой рукой дяди. Он всегда оказывался рядом, как тень, точно следил за ней неотступно, но почему-то это осознание пришло лишь сейчас.  Следил ли за ней де Мортен по наущению ее родителей, которые хорошо знали неуемный до приключений нрав дочери, или само провидение случайно приводило его всякий раз, когда ей грозила опасность, Аделина не знала, да и кто бы мог  это знать?
Женщина подняла затуманенный, мечтательный еще взгляд, когда ей почудилось движение в дверном проеме, но, вместо прислуги, обнаружила там родственника. Он уже выглядел намного лучше, переодевшись, хотя влажные длинные волосы все еще напоминали о том, что творилось на улице. Тепло улыбнувшись ему, она позволила себе в остальном не менять позы, но теперь следовала взглядом за Адемаром, меж тем, частично еще пребывая в полете фантазий. Она пыталась представить его не своим дядей, а неким абстрактным графом, которого она не знала. Нашел бы ее требовательный вкус в нем что-то, что хотела бы видеть в том, кому отдала бы свое сердце? Нет, и близко не походил он; слишком холодный, слишком молчаливый, один лишь силуэт его только добавлял мрачности замку, но в этом и было их идеальное сходство друг с другом. Мортеншир и его хозяин.
Сказочное Чудовище и его замок.
И Аделине вдруг захотелось пожелать, чтобы так и оставалось, чтобы никакая Белль не портила страницы этой повести, но понимала, что это невозможно. Просто кому-то требуется больше времени, однако, неизменно, и Мортеншир обретет хозяйку.

+1

11

У всего есть предел прочности и свой граф наконец отыскал.  Он вошел и сразу наткнулся на ее взгляд. Сонными казались эти глаза. Но мягким и теплым был взгляд. И вот от этой то теплоты и обнажился из под вечных снегов тот самый предел. И потому Адемар передумал опускаться на стул, когда вспомнил о способности управлять своим телом, то просто прошел к дальней стене. Окон в этом зале не было, ибо Мортеншир был крепостью изначально. И Адемар любил его за этот гордый непреклонный вид с привкусом дикой непокорности. Эти камни разменяли несколько столетий и помнили разное, боль и радость, страх и наслаждение, пламя и лед. Эти земли погрязшие в болотах и лесах были идеальны для убежища. Почти километр, который можно пройти лишь по искусственной насыпи – любая конница и пехота увязнут в этих болотах, окруживших место что он звал своим домом. Мрачная обитель печального паяца. Отец не любил это место, но для его старшего сына замок стал всем. Он любил его. Обожал его. Восхищался им. И последнюю каплю крови отдал бы этим камням, защищая их.
Пальцы задумчиво касаются портрета на стене, застывшего меж двух факелов. Дедушка. Как бы ты подумал обо мне если бы знал, что я готов на все это? Назвал бы меня достойным сыном твоего рода? А если бы узнал дальше, что по одному лишь слову вот этой леди – сидящей позади – я готов сам лично спалить дотла всю эту крепость? Да. Я дурак, дедушка. Старый дурак. Без меры и без памяти любящий женщину, которой этой любви даром не нужно. Она даже не хочет принимать ее. Ей по нраву делать вид, что она ее не видит вовсе. Скажи дедушка – это я такой хороший лицедей? Правда?
- Леди будет ужинать со мной? – он успевает развернуться и подойти к столу, опустившись на соседний от места Аделины стул полубоком, опираясь локтем правой руки на столешницу. А левой дозволяя свободно перевеситься через спинку стула. – Скажу прямо- мне было бы приятно. Не скрою что компания вашего отца, моя дорогая не была такой же приятной. Но… - он замолчал ненадолго и внимательно всматривался в ее лицо. Точно пытался запомнить. Но на самом деле и так помнил каждую черточку, просто хотел уловить малейшую реакцию на привезенную новость. – Ты можешь быть довольна, брака с Говардом не будет. Можешь остаться при дворе, как и прежде – пока сама не надумаешь назвать кого то своим избранником. – Адемар через силу улыбнулся. В то что этим кем то есть шанс стать у него, он мало верил. А потому перспектива была глубоко ему неприятная.  Всего и надежды в то, что свободная жизнь Аделине придется по душе и брачный союз с кем либо ее не соблазнит. Никогда.
В этот момент в дверях появился лакей, принесший кувшин со свежесваренным глинтвейном и два кубка. Граф отмахнулся от попыток наполнить кубки, отослав того нетерпеливым жестом обратно и сам взялся за эту работу. А наполнив, протянул один подруге.
- Мне кажется, это хороший повод чтобы его отметить. - и подцепил свой кубок под пузатые бока, чувствуя как по пальцам от нагретого металла растекается жар. Но жарко было не только от вина признаться, а с ним стало лишь жарче.  Разом в памяти воскресла сцена сегодняшней же ночи в спальне покойницы и гибкое тело, доверчиво к нему – мокрому и холодному- прижавшееся. – Кхм.  – негромко кашлянул граф, пытаясь избавиться от несуществующего физически кома в горле, и спешно взялся допивать содержимое. Реакции на такие мысли были бы слишком ожидаемыми и слишком неуместными, иначе все его благие намерения пошли бы прахом. Он хотел помочь ей, защитить.  А так еще худший торг выходил бы – из похоти.  Как бы там ни было, настолько снижать ее мнение о себе графу совершенно не хотелось и де Мортен приказал себе немедленно переключиться на мысли о посадках в этом году. Сложные математические подсчеты в уме прекрасно охлаждали пыл телесный и потому подходили идеально. Да уж. Граф Миддлтон о нем уже остался мнения неутешительного наверняка после их разговора, так с Аделиной испортить только шагнувшие к налаживанию отношения он не мог даже в мыслях.

+1

12

- В таком случае, не могу отказаться, - тихо отозвалась женщина, продолжая подпирать щеку рукой, и глядя на мужчину. Точно что-то переменилось в нем, или это игра воображения, подстегнутого атмосферой этого мрачного места?  Адемар всегда был ей другом, в его руке видела она надежную опору столько лет, покуда муж не вытеснил собой все прочие образы. О, как она любила его! Как рвалась душой на другой край королевства, не находя сил и дня вытерпеть вдали, и обливалось кровь сердце, не слезами, когда коварная болезнь унесла его за собой в край мертвых навсегда.  Померк свет навсегда, застыл мир, и, казалось, незачем уже и жить, но, как ни рыдала душа, тело было молодо и хотело жизни, ведя еще впереди будущее, которое непременно настанет.  Что тогда толкнуло ее в объятия этого мужчины, простого слуги, чьи руки были грубы от работы в кузне, как не это желание из последних сил напомнить себе, что все-таки жива, жива! Но, глядя на Адемара, ей вдруг погрезилось, что перед нею не человек, а призрак, ибо не было в его лице ничего, что выдает жар жизни. И, протянув вдруг руку, она, озаренная своей счастливой, но тихой улыбкой, накрыла пальцами его широкую мощную ладонь, слегка сжимая, пусть даже пришлось податься вперед, почти ложась грудью на стол.
- Спасибо, Адемар, не могу передать, как счастлива я, что судьба так милостиво подарила мне вас моим другом, - она не стремилась скорее убрать руку, оборвав пожатие, точно что-то внутри подсказывало ей о том, как нужно мужчине рядом с ней сейчас просто человеческое прикосновение. Ей ли не знать, как тяжело бывает на душе, как горько, когда смотришь на окна башни с одной лишь мыслью, испытывая острое желание покончить с этими страданиями раз и навсегда. – Вы хороший человек, мой дорогой. В вас много благородства, чести, доблести, и мало в ком я виделп столько же, но зачем же так, милорд? – печально изогнулись ее тонкие брови, придавая выражению лица оттенок горести. – Зачем вы мучаете себя, ведь жизнь еще не кончена, еще столько дней впереди, и, может быть, солнечных? Позвольте же себе забыть, оставить в прошлом, и взглянуть, наконец, в будущее без этого груза! Помните, мы с вами много лет назад разгадали тайну, что хранил мой дом, когда ее открыть не смог никто? Тогда вы сказали мне слова, которые я помню до сих пор….  Не нужно ждать, Адемар. Обещайте мне оставить прошлое прошлому, а мертвое – мертвым, прошу вас. Обещайте! – с напором повторила она, вытянув и вторую руку, и пальцами ее поглаживая напряженные жила на его руке, которую держала в своей руке.  – Я истинно хочу, чтобы вы были счастливы, и за это готова выпить. – взяв кубок, она слегка стукнула его краешком о кубок Адемара. И, выпрямившись, пригубила горячее вино, чувствуя, как оно моментально охватило пламенем горло и грудь, видимо, перца все же положили много.
Ей хотелось спросить, как ему удалось переубедить отца, но отчего то не решалась, и потому, снова делая глоток, молилась Матери, чтобы де Мортен удовлетворил ее любопытство сам.

+1

13

Граф опустил взгляд на эти пальчики – накрывшие его руку. Тонкие, хрупкие, не знавшие никогда работы более тяжелой, чем держать иголку и пяльцы. Ее  запястье казалось легко переломить одной лишь хваткой собственной руки, да оно и утонуло бы в его ладони.  Первая инстинктивная реакция отдернуть руку от чужого прикосновения так же легко и незамысловато изменилась, и он просто и медленно развернул  собственную кисть – открывая для прикосновения уже внутреннюю расслабленную сторону ладони.  И так же безмолвно позволил ей делать все, что она сочла нужным – не мешая и не протестуя, и вообще точно бы не дыша, чтобы не вспугнуть. В этом было что то непривычное – и он не мог подыскать в своем сознании правильного слова.  Как это назвать в целом – домашнее? Незамысловатый и доверительный диалог, без претензий, укоров, споров, повышенного тона и резких слов. Так иногда с ним беседовала мать, но это случалось очень редко. Чаще за ее добрым началом скрывалось намерение убедить его не перечить отцу.  Многих детей били и пороли за неповиновение, и это было нормой воспитательного процесса. Адемар отлично это понимал. И сам предпочел бы лучше, чтобы его избивали до полусмерти.  Но Жиль де Мортен не любил физическое насилие – он был сторонником насилия морального. И избивать предпочитал словом, забивая свои речи как не заточенные колья прямо в подсознание сына без какой либо жалости.  Вряд ли он хотел его сломать… но иногда Адемару с высоты прожитых лет казалось, словно отец за что то его ненавидел именно до этого желания – раздробить, изувечить, сломать. Как молодое дерево, когда даже пережив страшный шторм, никогда не оправится от пережитого и будет расти криво, неуверенно, внушая своим видом отвращение всему живому.  За что отец так его не любил – точно за то что он вовсе родился – граф не знал. Но знал точно, что кое чего в своем намерении отец все же достиг – сын его ненавидел.  Молчал. Слушал. Выполнял. И ненавидел.
- Это вас, миледи, следует благодарить, - негромко возразил он, стараясь удержать, чтобы не поддаться влиянию возникшей атмосферы момента и не переплести свои пальцы с ее. Это был бы слишком интимный жест, не свойственный просто друзьям и тем более родственникам, и это бы выдало его эмоции без какого либо сострадания. Казалось бы – вот оно решение, использовать этот миг ее расположения и благодарности, и открыться наконец. Рассказать все как есть и предложить, как в тех самых балладах, решить своей волей его участь. Но тот, кто так делает – не чувствует так глубоко и обостренно. Легче переносит душевные раны. Адемар тысячу раз пытался посмотреть на эту картину во всех ее вариантах развития и не был даже наполовину уверен, что сможет когда либо вернуться к прежнему положению своего духа и жизни, если она… отвергнет его чувства. Даже гнев будет не так болезнен, но он то понимал – гнева не будет. В ее отказе будет та ядовитая жалость, которая ей покажется сострадательной и щадящим бальзамом хорошего отношения. Но для него эта жалость будет отвратительна, омерзительна, неприемлема. Он слушал ее теплые слова сейчас, и почему то они звучали так похоже на тот мысленный вариант отказа – там она говорила почти то же самое, точно так же.  Он даже не сдержал чувств, отвел взгляд и сдержанно скептически издал короткий смешок. Будь счастлив – как последнее пожелание у порога прощания. Так говорят, подчеркивая на века – что уходят в сторону и больше в твоей жизни не участвуют. Ты хочешь, чтобы я был счастлив? И потому обеими руками толкаешь меня в грудь с обрыва в бездну – там мое счастье по твоему? В падении? Или на дне? В бесконечном мраке среди глыб камней – согласен, самое идеальное место для такой мрачной и нелюдимой твари как я. Из меня ужасный собеседник, никакой рассказчик, я не весел, не очарователен, не способен быть душой компании и смеясь  танцевать до утра. Действительно…. Тебе я ни к чему. Ты вспоминаешь обо мне лишь тогда, когда тебе нужна бездна – против кого то. Когда нужно испугать. Надавить. Заставить. Когда ты не хочешь пачкать свои прелестные губы жесткими и грубыми словами – есть я. И самое ужасное во мне, что я теряю гордость и самоуважение – и все равно согласен на это.  Пять лет я повторял себя, что выставлю тебя с порога вон, лишь только объявись.  Мечтал в мыслях о миге отмщения и триумфа собственной униженной души, представлял во всей красе. Каждый взгляд. Каждое слово. И убеждал себя, что буду так ж жесток, как была ты.  А еще очень хотел спросить – почему? Я всегда приходил с полувзгляда, с полуслова твоего в миг, когда ты хоть сколько либо нуждалась в этом. И в тот миг когда  я нуждался в тебе больше всего в этой проклятой жизни – ты оттолкнула. Но вот прошло пять лет и этот миг настал – и ты явилась….
-  Это ошибка, миледи – так считать, - глухо ответил он, с паузами, пытаясь сложить мысли в слова.   – Прошлое нельзя оставить, потому что так создал наш мир Господь. Наш Ад наступает еще при жизни и называется он памятью. – Синие глаза графа были слишком серьезны, чтобы списать это на шутку. Даже ресницы не двигались, когда он пристально смотрел ей в глаза.   – А я слишком много допускал ошибок в этой жизни, чтобы Создатель надо мной так сжалился даровав забвение, - он аккуратно освободил свою руку из ее, чувствуя что эта непритязательная и невинная ласка слишком болезненно отражается по чувствам.  Ему не так больно было бы смотреть на собственное седло с гербом, будь он парализован и лишен надежды когда либо в нем снова оказаться, как от этих прикосновений. Они заставляли расслабиться, настраивали на благодушное состояние и будто бы обещали нечто большее. Но большего не будет – и это становилось невыносимо. Но завуалировал свой жест, перенеся кубок в эту руку и отставив другую на подлокотник – слишком далеко, чтобы она могла дотянуться при всем желании.  Отпил несколько глотков, но теплее почему то не стало. Вокруг будто стягивался весь холод замка и становилось зябко.  И залпом допив содержимое, граф резко поднялся, с гулким стуком опустив кубок на столешницу. Скрип сдвигаемых ножек по камню неприятно резанул слух. – Уже поздно, а я устал, - как изменился тон, от спокойного и тихого, к низкому, рыкающему, злобному и раздраженному. – И вам миледи тоже полезно будет выспаться – вам завтра долгая дорога в столицу.  – Он прекрасно понимал, как грубо звучит эта фраза и как вопиюще нарушает все правила хорошего тона. Ею он фактически выставляет гостью за дверь, и делает это намеренно, желая в прах растереть эту давящую ауру душевного расположения, уничтожить фантазии, пока они еще не окрепли.
Ты правда думаешь обо мне так, как сказала? Я такой в твоих мысленных образах? Тогда тебе лучше в самом деле как можно скорее убраться отсюда, сбежать без оглядки, Аделина. Потому что я не такой – и ошибочно даже надеяться в иное.  Посмотри на меня без своей привычной тебе беспечности – неужели ты не видишь, не чуешь нутром опасности? Посмотри, у меня дрожат пальцы – как и старого пьянчужки.  Ты думаешь, оттого что я замерз под дождем? Нет. Это потому, что все мое самообладание, весь самоконтроль сейчас трещит по швам. Я зол на тебя до желания разорвать собственными руками, потому что слишком люблю чтобы иметь силы вырваться из подчинения. Иногда в детстве я не мог понять – почему матерый волкодав, способный в одиночку разорвать трех волков в чистом поле, жмет хвост и смиренно скуля сносит побои разъяренного хозяина. Надеется ли каждый замах, что карающая рука опомнится и опустится наконец с лаской? Погладит израненную шкуру, почешет за обрезанным в юности наискось плюшевым ухом? Против до неповторимости любимого хозяина тоже восстают – как против Бога, Аделина. Один единственный раз, после которого уже ничто не страшно – но и жить незачем.  Если бы ты хоть догадывалась о моих мыслях сейчас, о моих желаниях – ты бы не хмурилась на мою грубость, ты бежала бы сама без оглядки.  Потому что я сам боюсь их. Но еще больше я боюсь не совладать с ними – и с ужасом признаю, как близок к этому.  Против любви восстают однажды – и в этом нет ни Бога, ни Дьявола, ни чьего то умысла. И все же любовь к тебе – последнее светлое во мне, что у меня осталось…. Поэтому просто уходи.
- Доброй ночи, - мрачно буркнул хозяин Мортеншира, разворачиваясь чтобы уйти.

0


Вы здесь » HELM. THE CRIMSON DAWN » ХРАНИЛИЩЕ СВИТКОВ (1420-1445 гг); » За час до полуночи