HELM. AUREA TEMPORIBUS

Объявление






Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HELM. AUREA TEMPORIBUS » ФЛЭШБЕКИ/ФЛЭШФОРВАРДЫ; » Я знаю короткий путь!


Я знаю короткий путь!

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

НАЗВАНИЕ
Я знаю короткий путь!

http://sh.uploads.ru/skeNK.gif

http://sf.uploads.ru/YzAQx.gif

❖ УЧАСТНИКИ
Sophia Kastellany & Vittorio Vestri
МЕСТО/ВРЕМЯ ДЕЙСТВИЙ
9 июля 1442 г., Лирэфия

бездействующая ныне церквушка

http://sg.uploads.ru/J1nuK.jpg

КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ
Если вам случится потеряться в чужом городе, куда вы отправитесь?
Правильно! Теряться еще сильнее, вне зависимости от того, в какую сторону пойдете!
Юная София Кастеллани прибывает в Лирэфию со своей матушкой во исполнение унылой миссии - навестить незнакомую больную тетушку. Как получилось, что однажды днем молоденькая леди в одиночестве бродила среди руин покинутой церкви вместо того, чтобы сидеть у постели хворой дамочки? Подмастерье Витто задался тем же вопросом. У него и без барышень в беде хватает дел! Эх... но пропадет же тут одна, горе-авантюристка!

Отредактировано Vittorio Vestri (2017-10-24 11:01:30)

+2

2

Город казался многоликим лицедеем. Что рядится в пышные одежды, но уже через минуту может предстать перед вами в облике распоследнего нищего. Красивейшие дома, украшенные многочисленными башнями и арками, с замысловатыми кованными решетками, соседствовали здесь с низенькими лавочками, жавшимися друг к дружке, словно несколько робких девиц. Над каждой такой лавкой висела вывеска, наглядно изображавшая продаваемые товары. Некоторые из которых были разложены прямо на деревянных лотках: цветастые отрезы тканей, дорогостоящие пряности и расшитые кошельки из искусно выделанной кожи.
По улицам, в беспорядочном потоке сновали люди, и толпа эта была столь же пестрой и неоднородной. Где-то вдали раздавался звон колокола, заглушаемый только выкриком очередного торговца, или радостным возгласом чумазых мальчишек, увлеченных своими незамысловатыми играми.
Выйдя на площадь, София услышала веселую мелодию, что наигрывал один из бродячих музыкантов. Мимо нее прошли две дамы, разодетые в парчовые платья, с волосами, забранными в сеточки из золотых нитей. Девушка восхитилась нарядами, но не пожелала бы променять на них свое простое шелковое платье. Так она чувствовала себя увереннее, не желая привлекать лишнее внимание к достатку своего кошелька.
София медленно шла по площади, окруженная гулом многочисленных голосов. Вдруг, совсем рядом с ней, раздался какой-то грубый окрик, за которым последовал хохот. Девушка поспешно отступила от группы молодых людей, увлеченных своим бурным разговором. Уже не первый раз за это утро, юная леди Сорренто пожалела о своем решении отпустить, приставленную к ней служанку. Лиуцца служила у леди Росси вот уже более восьми лет. А прожив всю жизнь в Лирэфии она прекрасно ориентировалась в городе. Поэтому, когда София, наконец, получила разрешение на небольшую утреннюю прогулку, Лиуцца была приставлена к ней в качестве сопровождающей.
Воспоминание о леди Росси на миг омрачили мысли девушки, отвлекая ее от сетований на собственную глупость. Ей еще не доводилось видеть тяжело больных. И она с сожалением признала, что зрелище это является для нее неприятным. Ей не хватало терпения, чтобы часами просиживать у постели больной. А мама сказала ей, что леди Росси осталось жить не более недели. По крайней мере, так говорил медикус, прописывая очередную бесполезную настойку. Но несмотря на все сочувствие к маминой подруге, София вынуждена была признать, что гнетущая атмосфера в доме леди Росси делала ее скуку совершенно непереносимой. Поэтому сегодняшняя прогулка была подобна глотку свежего воздуха. И только радость смогла вынудить девушку поддаться на уговоры служанки и отпустить ту на час, условившись встретиться возле одного из фонтанов на площади.
Повинуясь какому-то внутреннему порыву, София резко обернулась и ей показалось, что двое мужчин, одетых в простые темные одежды, неотрывно следуют за ней. Девушка почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок, а руки покрылись мурашками, даже несмотря на то, что к полудню июльская жара только усилилась. Она постаралась успокоиться и мыслить здраво. Но все же, где-то внутри ее сознания уже звенел тревожный колокольчик.
Девушка прибавила шаг, более не обращая внимания на архитектурные красоты Лирэфии. Она свернула на одну из улиц, достаточно узкую с неровным рядом домов. Их деревянные лоджии угрожающе выступали от верхних этажей, нависая над прохожими и перекрывая доступ солнечного света, от чего переулок был погружен в вечный сумрак.
- Заблудились, миледи?
София остановилась. Ее встревоженный взгляд метнулся к лицу говорящего. Высокий, болезненно худой мужчина, с мертвенно-бледным лицом и глумливым оскалом, почти приблизился к ней. Одет он был на удивление хорошо, хоть и просто, и речь его была достаточно правильной. Только острый, злобный взгляд не предвещал ничего хорошего.
Заметив узкий проулок, больше напоминавший щель между домами, чем полноценную улицу, София не задумываясь нырнула в него. Подобрав подол светлого платья, девушка пробежала между домами. Свернула направо, миновала еще один переулок и замерла, понимая, что оказалась в тупике из ряда невысоких домов с покосившимися балконами.
«Слишком много приключений для одного несчастного утра», - пронеслось в голове девушки, и в этот момент она заметила церковь.
Построенная некогда из белого тесаного камня, ныне она была явно заброшенной. Сквозь каменные ступени уже проросла трава. Несколько окон были заколочены, а массивная резная дверь покосилась от времени. Церковь производила какое-то странное, тягостно-торжественное впечатление, резко контрастируя с соседними зданиями, от которых, не смотря на близость постройки, она казалась совершенно обособленной.
Торопливо взойдя по немногочисленным ступеням, София приоткрыла дверь и скользнула внутрь, мгновенно ощутив, как ее окутывает прохлада. Внутри царил полумрак. Лишь солнечный свет из двух оконных проемов, расположенных на другом конце церкви, рассеивал окружающую серость. Девушка неторопливо прошла вдоль прохода, стуча каблучками по грязным каменным плитам. Взгляд ее скользил по перевернутым лавкам и голым облупившимся стенам. Алтарь так же был совершенно пуст. И лишь полустертая фреска над ним, служила здесь единственным украшением.
Послышался какой-то глухой треск, и девушка нервно обернулась, прижавшись спиной к алтарю. Она бегло осмотрела помещение. Затем подняла взгляд на потемневшие от времени потолочные балки, поддерживающие полуразвалившуюся крышу.
- Какая чудовищная ирония - быть погребенной в опустевшем доме Создателя, - пробормотала София, мысленно приказывая себе не поддаваться страху. Да, прогулка выдалась не такой приятной, как могла бы быть. Но, определенно, запоминающейся.

Отредактировано Sophia Kastellany (2017-07-08 06:30:11)

+2

3

"Но-но, синьор, я попросил бы!"
Наивный вид, невинный взор,
А на душе злорадным эхом:
"Непойманный… не вор".

Тому, кто вышел на центральную рыночную площадь Лирэфии только сейчас, стоило бы высунуть нос из дома парой часов раньше, чтобы застать зрелище в равной степени увлекательное и захватывающее. Около одного из кое-как сколоченных прилавков, обычно пустовавшего, разыгралось остросюжетное представление, встряхнувшее рутину отупевших от однообразия торговцев.
Начать с того, что утром 9 июля тот прилавок был занят. Рядом с ним сновал бойкий юнец в низко надвинутом на лоб холщовом колпаке, из-под которого выбивались колечки задорных кудрей. Он неподвижно стоял пару секунд, высматривая в толпе подходящую жертву, а потом резво подскакивал к ней и не слишком назойливо, но цветисто и красноречиво расхваливал товар, который принес для продажи на рынок: пару серебряных фибул, три медные пряжки и большой отрез добротного темно-зеленого сукна. Тем, кто, ведомый его сладкозвучными речами, приближался к прилавку, он с готовностью демонстрировал идеальное сочетание цветов и материалов, прикладывая к сукну то фибулу, то пряжку, но после того, как, хитро улыбаясь и подмигивая, называл цену на то, другое и третье, несостоявшиеся покупатели словно испарялись. К полудню удача улыбнулась юному торговцу: он ухитрился пристроить фибулы и сукно, а пряжки торопливо рассовал по карманам своего жилета и сам растворился в пестрой толпе горожан...
...чтобы вновь показаться на площади спустя пару часов, со всех ног мчась сквозь скопление народа, споро работая локтями и бесцеремонно расталкивая всех, кто попадался на пути. Под мышкой он сжимал рулон плотного зеленого сукна. Вслед за ним, вопя: "Держи вора!" и потрясая кулаками, несся запыхавшийся почтенный синьор, но куда ему тягаться с молодым да бойким! Вскоре, осыпая наглого мальчишку проклятиями, он махнул рукой и остановился через пару улиц от площади, хватаясь за правый бок.
Теперь рассмотрим поближе эту хитрую схему, которую изобрел живой ум подмастерья - недаром он учился у самого Николло де Ланца, известного на всю Орллею инженера-гения и по совместительству художника. Он, тот самый великий художник, заглянув в свой сундук тем же днем, мог не досчитаться пары-тройки фибул и пряжек, а еще отреза зеленого сукна, которое планировал пустить на парадный теплый плащ. Но мастер был слишком увлечен написанием нового шедевра и едва замечал происходящее вокруг. Впрочем, от де Ланца не укрылось, как подмастерье случайно - ей-богу, по незнанию! - употребил на завтрак яичные желтки (вместе с белками), которые предназначались для красок, и он в сердцах прогнал "несносного паршивца" (после того, разумеется, как тот принес от торговки корзинку свежих яиц) из мастерской. И ладно! Не очень-то хотелось просидеть там целый день. Поэтому, умыкнув из сундука то, что посчитал наиболее привлекательным, Витто - а всё вышесказанное относилось именно к нему - нахлобучил колпак и жилетку и отправился на городской рынок.
Продать вещи маэстро и утратить их безвозвратно? Вот еще! Он, пожалуй, не самоубийца. Продать, выручить деньги, а потом вернуть товар на место - уже другой разговор. Называть это воровством юнец категорически отказывался даже наедине с самим собой: новые владельцы не успевали прикипеть душой к вещицам, да и едва ли могли детально описать пропажу, потому что не успевали как следует разглядеть купленные и тут же утраченные безделушки. Значит, это не воровство, а, скажем... неудачная сделка. Увы и ах! Но всякое бывает.
Итак, ухитрившись выручить за товар приятное дополнение к жалованью подмастерья, Витто перешел к следующему этапу: возврат сокровищ обратно. С фибулами проблем не возникло: сменив колпак на плоскую кепку и вывернув жилет наизнанку, он ловко притерся к своему покупателю в толпе и снял с его пояса мешочек с безделицами, в который сам же заботливо их упаковал. С сукном было сложнее, в основном из-за внушительного размера рулона. И тут удача изменила ловкачу: пожилой синьор отреагировал до неприятного быстро, развернувшись, как только рулон выдернули у него из-под мышки, и едва не ухватив воришку за локоть. Как бы то ни было, долгий марафон по улицам Лирэфии был ему не по силам, а потому погоня прекратилась довольно быстро. Но возмущенный старик мог обратиться к стражникам, которые начали бы шерстить ближайшие улицы, а этого хотелось меньше всего. И Витто решил обратиться к давнему, проверенному, надежному способу - переждать рискованный момент и вернуться в мастерскую уже после заката. Пережидать желательно с комфортом, а потому, подхватив рулон поудобнее, юный почти-изобретатель отправился в одно из ближайших своих убежищ - давно заброшенную церковь. В ее стенах, на удивление, не ошивались даже бродяги и нищие. Народ этот нередко суеверен, а в покинутой церкви, вообще-то, может обитать кто угодно: и демоны, и злые духи.
Время от времени Витторио Вестри являлся и тем, и другим.
Он стянул кепку, ступил на порог захламленной церкви и, перешагивая через поваленные скамьи и куски штукатурки, направился к пустому алтарю с полустершейся фреской.  Оттуда он по приставным строительным лесам поднялся к самому куполу, а там, балансируя, как опытный канатоходец, прошел по одной из широких балок, расстелил многострадальное сукно так, что свисали края, и улегся на живот с пьянящим чувством торжества. Убежище было на редкость удачным: даже если кому-то взбредет в голову войти под своды церкви с дурной славой, увидеть развалившегося наверху бродягу удастся не сразу. В глаза, конечно, бросится темное сукно, переброшенное через балку под куполом, но мало ли, чьи это проделки? Реставраторов, бандитов или самого дьявола?
Витто почивал на лаврах - почти в прямом смысле - и, дабы не скучать, достал из кармана измятый пергамент и грифель. Оглядевшись вокруг, ученик живописца решил, что внимания здесь заслуживает разве что старая фреска, и стал старательно копировать ее в наброске.
Идиллия длилась недолго. Под церковный свод вдруг взлетело гулкое эхо шагов, и Витто встряхнулся, едва не выронив грифель. Он осторожно свесил голову вниз и с изумлением уставился на незваную гостью, которая вышагивала прямо к алтарю. Ее платье было простым, без пышных рюш и кринолинов, но в том, как она ровно держала голову и спину, чинно перебирала маленькими ножками в красивых туфельках и вообще, с достоинством несла себя вперед, явственно сквозило ее высокое происхождение и соответствующие манеры.
Что она тут забыла?
Смешанные чувства. Внезапное вторжение раздосадовало Витто, но, с другой стороны, гостья оказалась такой хорошенькой, что негодовал он больше для виду. Затаившись, он с интересом наблюдал за ней, гадая, что занесло благородную девицу в эти руины. В гордом одиночестве! Подождав еще, он убедился, что сопровождающих с ней в самом деле не было. Так почему бы не рискнуть?
Подмастерье вытянул шею и приподнялся на локтях, не сводя взгляда с незнакомки. И тут свою лепту внесла старая балка, предательским скрипом выдавшая его присутствие. Девушка испуганно встрепенулась, а Витто, чертыхнувшись сквозь зубы, снова распластался на перекинутом через балку сукне. Пару минут тишину ничто не нарушало, зато потом до его слуха донеслась полная драматизма реплика.
Драма - тоже вид искусства, а сопротивляться его силе будущий художник-инженер был не способен.
- Не так уж пусто в этих стенах, дитя мое! - Театрально взвыл искусник, снова свешивая кудрявую голову и наблюдая за девицей. - Покайся пред лицом Моим, и я отпущу тебе грехи твои... Поведай о самых постыдных поступках, о злобе и зависти, что терзали твою душу... ну и заодно расскажите, что вы здесь потеряли, миледи, - последнюю фразу произнес уже задорный мальчишеский голос, а вскоре показался и его обладатель. Приподнявшись, он уселся на балке и свесил вниз ноги. От души болтая ими, он помахал великосветской гостье рукой и просиял улыбкой от уха до уха, чтобы барышня не вздумала перепугаться и сбежать раньше, чем он удовлетворит свое любопытство.

+2

4

«… и, поверьте, смерть его была мгновенной. А, главное, как лихо продумано! Средь бела дня, когда все улицы запружены народом! И он, такой почтенный господин был просто вырван из толпы, сам того не замечая. Думая, что близится к спасению, в этот момент он приближался к своей смерти, да спасет Создатель душу несчастного. А денежки? Денежки тю-тю, и нет их. И никто ничего не видел. Даже тело бедняги нашли только на четвертый день и то, если мне не изменяет память, по чистой случайности. Так что, не стоит доверять невинным лицам! В наши времена невинных нет, как нет случайностей и совпадений. Тем более в таких больших городах. Так, нужно держать ухо востро, кошелек за рубахой, а охрану, коль есть на нее средства, и на два шага от себя не отпускать. Конечно, не забывая про собственный кинжал… К слову, знавал я одного мастера…»

Эта история, подслушанная Софией, аккурат перед отъездом в Лирэфию, вмиг ожила в нервном, растревоженном страхом воображении. Тогда один из стражников наставлял служанку матери, остерегая ее от одиночных прогулок по улицам города. Помнится, в тот момент София даже мысленно фыркнула, подумав, что только полный идиот, который мало ценит свою жизнь, решится на подобные прогулки по одному из крупнейших городов Орллеи. И сама же сейчас оказалась в таком глупейшем положении.
Сперва заслышав голос, девушка вздрогнула и постаралась разглядеть говорившего. Разумеется, в «глас Божий» она не поверила. Быть может, в ином состоянии, не будучи потерянной в совершенно незнакомом городе, загнанной в угол, словно затравленная на охоте лисица; если бы вместо того, чтобы размышлять о тысяче вещей сразу: успеет ли она вернуть на площадь, до того, как служанка пойдет домой в одиночестве? Найдет ли она эту площадь, вообще? И, в конце концов, не поджидают ли ее за этой покосившейся дверью, что тонула сейчас в полумраке, те самые господа с площади и тот - с гнусавой улыбочкой? Разумеется, не будь всех этих волнений, девушка бы по достоинству оценила шутку и даже, быть может, подыграла ей:
«О, Создатель, не гневайся на меня. Истинно, всегда ты в сердце моем и потому, даже в самых пустых стенах не могу я быть одинокой. А грехов на мне и правда не счесть, и давно уже я не причащалась, облегчая душу. Вот помню не далее, как прошлым вечером, я подло пробралась на кухню леди, у которой нахожусь в гостях и которой должна быть благодарна за кров и заботу; пробралась и в наглую стянула целых пять пирожков с мясом! А потом еще и гроздь винограда прихватила: все от великой жадности. А далее, за ужином, блюдо из запеченного кролика, которое, признаться, с детства ненавижу, я потихоньку скормила ее собачке.»
Но сейчас нервы были слишком напряжены, пережитое волнение сделало их излишне уязвимыми, оттого ей было не до шуток. Она была совсем еще юна, и впервые в жизни оказалась в чужом городе, совершенно одна, да еще и изрядно перепуганная. И история, рассказанная стражником, вспомнилась так кстати и некстати. Рассказывалось в ней про небольшую шайку воров и убийц, столь наглых и самоуверенных, что взяла себе за правило спокойно грабить средь бела дня, никого не опасаясь. Их тактика была проста: выбирая одинокого, богато одетого господина, что явно был не из местных, они постепенно загоняли его в тупик, оттесняя от многолюдных улиц. Там его поджидал самый младший из их своры – какой-нибудь совсем еще мальчишка. И жертва, почувствовав себя в безопасности, - разве может этот милый паренек причинить ему какой-то вред,- теряла бдительность, даже не думая кричать или хоть как-то защищаться. Быть может, наивный человек, даже беседовал с юнцом чуть более минуты. Пока тот, предложив свою помощь и выждав удобный момент, не перерезал ему горло. Затем, бросив покойника все в том же тихом переулке, ловкий малый обчищал его карманы и возвращался к своим приятелям, что уже поджидали его где-то поблизости.
И когда София увидела мальчишеское лицо, в обрамлении пышных кудрей, и встретилась взглядом с небесного цвета глазами, картинка ее злоключений стала казаться кристально ясной. Ну, конечно, не по воле судьбы она нашла этот укромный уголок. И не случайно ее спугнули целых два раза, сперва сманив с площади, затем погнав дальше по проулкам, не давая возможности выйти на оживленную улицу. Девушка даже могла бы поклясться, что видела эту вихрастую голову где-то на площади, среди толпы! А он еще что-то говорил ей, и последняя его фраза звучала столь учтиво и была щедро сдобрена такой невинной улыбкой, что у девушки не осталось никаких сомнений в ее лживости. Будь это обычный уличный оборванец (чему, кстати, противоречила и его одежда, бывшая хоть и не роскошной, но достаточно добротной), которому зачем-то понадобилось искать укрытия в этой церкви, разве стал бы он выдавать свое присутствие? Не разумнее ли было переждать пока она уйдет? А если бы ее сопровождали служанки или стражник, которые попусту остались на улице? Разве тому, кто ищет укрытия, забравшись не просто в заброшенное строение, но еще и под самую его крышу, нужны лишние неприятности? Этот же паренек похоже точно знал, что она совершенно одна и был уверен, что сюда ее пригнал страх, а вовсе не любопытство. И это его тряпица, столь предусмотрительная переброшенная через балку, чтобы маленькому душегубу было удобнее поджидать ее в этой западне. И руку он ей показал только одну, нарочито беззаботно болтая ногами и все улыбаясь, да еще пытаясь заговорить ей зубы, выспрашивая, что она тут делает.
София прищурилась и чуть вытянула шею, приподнявшись на носочки. Действительно, вторую руку было не разглядеть, а что, если именно в ней и покоится злополучный кинжал? Стало быть, ей не выбраться отсюда.
Быть может стоит попытаться откупиться и попросить сохранить ей жизнь, позволив незаметно выбраться из заброшенной церкви? Рука Софии дернулась к поясу, к которому был привязан маленький кошель, но его не было. Должно быть, или срезал кто-то в толпе, или она его попросту потеряла, когда петляла по переулкам.
Девушка ощутила, как на нее накатывает злость. Прежде всего на саму себя, разумеется, и на собственную глупость. Потом уже, бегло оглядывая покореженный пол, она мельком подумала о служанке, чья влюбленность в соседского слугу могла стоить ей так дорого.
Искомое нашлось за пару секунд, благо здесь царила полнейшая разруха. Конечно, особой меткостью девушка не отличалась. Но и юный убийца был не так далеко, точнее, высоко от нее. Он все еще болтался на балке, хотя София не обольщалась, прекрасно понимая, что такой маленький и щуплый паренек окажется рядом с ней в считанные секунды: ловкости ему явно было не занимать. Скорее всего, вздумай она сейчас побежать к выходу и повернись к нему спиной, он в два счета метнет в нее кинжал, от которого так умело отвлекает ее внимание, разыгрывая шутливость и дружелюбие.
Девушка быстро шагнула чуть в сторону и присела, подобрав два небольших каменных обломка. Подол ее платья мазнул по пыльному полу. Стремительно выпрямившись, София вновь посмотрела на мальчишку, встретившись с ним взглядом.
- У миледи нет денег, можешь так и передать своим дружкам, - напряженно произнесла она, до боли сжимая неровные обломки в ладонях. - Впрочем, я очень надеюсь, что у тебя этого не выйдет!
С этими словами, она быстро прицелилась и бросила камень прямо в юнца. Затем в него полетел и второй. Если попасть ему в голову и оглушить, он не успеет подать своей шайке сигнал, не успеет закричать или как-то остановить ее. Быть может это подарит ей несколько драгоценных минут. Она уже знает, каким образом может попытаться выбраться из церкви. Справа от алтаря, прямо под одним из оконных проемов, была свалена груда сломанных скамей вперемешку с какими-то досками, камнем и частью разломанной колонны. Возможно, она сумеет взобраться по всему этому хламу. Успеет выбраться отсюда до того, как трое других (а может и больше, кто знает?) явятся проверить, отчего это малец так задержался и где их законная добыча.

+2

5

Художника обидеть может каждый!
Воинственность его - лишь холст да кисть.
Но дух художника - всегда такой отважный,
Что лучше бы его и не дразнить.

По натуре своей Витто всегда был философом. Может, и не убелённым сединами, как принято, но уж набравшимся житейской мудрости - это точно. Его фантазия никогда не дремала. Он видел альтернативы.
Зачем ограничиваться скучным гвоздем, когда есть заводная пружина? Зачем оставлять фон однотонным, если можно набросать пейзаж? Зачем слушаться мастера, когда жизненно необходимо внести свои коррективы в чертеж, от которого было велено держаться подальше?
Все только во благо науки, искусства и веселья!
Зачем весь день сидеть в мастерской, если можно побродить по городу и ввязаться в историю?
Зачем молчать и прятаться, если подвернулась такая симпатичная собеседница, да и сам ты вполне хорош собой?
Любитель эффектных появлений и мгновенных исчезновений, Витто был вполне доволен тем, в каком виде предстал перед незнакомкой. Задорный шальной авантюрист! На то, что лицо девушки побледнело от испуга, а не от восхищения, он предпочел внимания не обращать. И даже слегка посочувствовал ей, своего везения еще не осознавшей.
"Ну, ничего, - мудро рассудил подмастерье, разглядывая окаменевшее лицо незваной гостьи. Та слово язык проглотила и только хлопала глазами, в ужасе глядя на него. - Стерпится - слюбится. Это я еще заговорить толком не успел".
Оплошность, которую стоит исправить.
- Я, знаете ли, предпочитаю места укромные и уединенные, особенно в те моменты, когда мне есть о чем подумать, - веско заметил Витто, при этом с видом крайне многозначительным постучав себя по переносице указательным пальцем, мол, "а у такого умника всегда найдется повод для размышлений".
Но не успел он произнести это вслух, как вдруг отвлекся на необычное поведение прихожанки этой убогой развалины-церкви. Выйдя из ступора, девушка присела в подобии глубокого реверанса и заодно подобрала с пола два увесистых камня. Решительно, будто как раз за ними и пришла.
В сознании Витторио зашевелились какие-то неприятные догадки; он обеспокоенно заёрзал.
А потом раскрыл было рот, чтобы выдать что-то еще - скорее всего, предостережение, - но вместо этого пришлось сдавленно охнуть и уворачиваться от полетевших в него снарядов. Какого черта! За что?! Первый бросок оказался неудачным: слишком тяжелый для тонких девичьих рук кусок камня пролетел слишком низко, не достав до балки, зато второй, брошенный более метко, пришелся как раз по локтю подмастерья, выставленному вперед - машинально среагировав, он заслонился рукой, прикрывая голову. Снаряд в кровь расцарапал кожу (как раз перед этим Витто высоко закатал рукава камзола) и, что хуже, задел чувствительный нерв, отчего руку пронзила резкая боль. Громко выругавшись словом, которое никак не стоило произносить при юной миледи из высшего общества (Она сама меня вынудила!), подмастерье поспешно схватился за пострадавший локоть другой рукой. При этом грифель все-таки выпал из его пальцев. Туда же, вниз, отправился и помятый пергамент с наброском: планируя медленно и картинно, он приземлился на пол, аккурат под ноги воинственной молодой даме.
Потирая пострадавший локоть, Витто сморщился от не утихающей боли и жгучей досады. Ну и любезность! Драчунья вот-вот сделает шаг вперед, и тогда ее очаровательная ножка наступит на пергамент, на котором, между прочим, начали вырисовываться очертания наброска, и сам ученик художника считал, что они получились весьма недурно. Сказать откровенно, Витто никогда особенно не тяготел ни к живописи, ни к графике; он не мечтал расписывать фресками все свободное пространство огромного холста, которым были стены и потолочные своды церквей и соборов. Но ему постоянно доводилось наблюдать, как умелая рука маэстро де Ланца выводит на пергаменте или холсте совсем, казалось бы, незамысловатые линии... из которых в итоге складываются настолько реалистичные фигуры, что впору недоумевать, как ими еще не заинтересовалась Инквизиция. Было в этом жизнеподобии что-то сверхъестественное.
До такого мастерства технику ученика нужно еще оттачивать и оттачивать - чем он и занимался, увлекшись срисовыванием алтарной фрески и проявив редкостное прилежание. И вот теперь его неоконченный шедевр рисковал быть безвозвратно испорченным этой маленькой варваркой, чуть не покалечившей бедного искусника без всяких причин.
Погодите-ка... а это мысль!
- Понятия не имею, о каких дружках вы, миледи, твердите, - вмиг меняя тон с бодрого на жалобный, протянул Витто, здоровой рукой (левой) покачивая и баюкая у своей груди ушибленную (правую). - Пергамент и уголь, холст и кисть - вот мои друзья навек, ибо я - бедный молодой художник. Которого вы только что, кстати, лишили возможности зарабатывать на насущный хлеб моим искусством! - Для наглядной демонстрации своего увечья мальчишка повыше приподнял пострадавшую руку, пользуясь тем, что ссадина вполне живописно кровоточила, хотя на деле была абсолютно пустяковой. Боль понемногу уходила, возвращая руке чувствительность - для проверки Витто аккуратно пошевелил пальцами. Это не принесло ему никаких страданий, но по его исказившемуся в гримасе боли лицу можно было с уверенностью заявить обратное.
- Теперь я и спуститься отсюда не смогу, - продолжал грустно вещать подмастерье, забрасывая ноги обратно на балку и складывая их по-атлантийски. - Мой маэстро велел мне прийти в эту церковь и сделать набросок алтарной фрески, пока она еще не осыпалась совсем. Он подумывает о ее восстановлении, и мой эскиз нужен ему, чтобы принять решение об этом. Но теперь-то все пропало. И что я ему скажу? Прекрасная незнакомая миледи забрела в церковь, где сроду никого не бывает, увидела меня и начала швыряться камнями? Такое разве случается? Да он меня на смех поднимет! А то и выпорет, чтобы неповадно было сочинять!
Сочинительство - именно этим сейчас и занимался Витто, причем с завидной увлеченностью и артистизмом, начиная верить каждому собственному слову. На деле самая большая мера наказания, которой его мог подвергнуть наставник - оставление без ужина. О мелких оплеухах и в сердцах брошенных словах и вспоминать нет смысла - такими они были частыми и всегда ничуть не обидными. Разумеется, незадачливый предприниматель не мог открыть незнакомке истинную причину своего здесь пребывания. Да и с амплуа художника ему куда привычнее справляться, чем с ролью нагловатого торговца, а потом - карманного воришки.
С самого начала можно было промолчать, позволив даме немного побродить здесь и вскоре удалиться. Но очень уж было интересно, что ее занесло сюда в полном одиночестве. А теперь, когда этот беззащитный цветочек, эта большеглазая испуганная лань вдруг начала обороняться против безобидного, в общем, собеседника, стало еще интереснее. Выходит, тут уж ты сама виновата, забияка. Под обликом слабого изнеженного создания, оказывается, скрывается неукротимый мятежный дух!
Но попытаться его укротить все-таки стоит. Не будь я Витторио Вестри!
- Вы, кстати, испачкали ваше платье, - все еще баюкая окровавленный локоть, Витто кивнул на запыленный подол. - Безмерно красивое платье! Это шелк, да? Мой маэстро иногда драпирует фон темным шелком, и тогда освещение модели становится словно мерцающим... попробуйте передать это на холсте! А он вот может и такое. Я тоже хотел научиться, но теперь уж он меня, пожалуй, выгонит, я же не справился с наброском. А он очень, очень ко мне строг, и такого точно не простит, - умело сведя очередную реплику к необратимости полученного увечья, подмастерье шмыгнул носом, опустил голову и исподлобья метнул взгляд на девушку: прониклась ли? устыдилась? Мысленно он попросил у мастера прощения за клевету, но вместе с тем поймал себя на опасении, что, если раскроется хитрая схема с перепродажей его вещей, россказни о зверских карах могут и осуществиться. Поэтому поёжился подмастерье весьма правдоподобно.

Отредактировано Vittorio Vestri (2017-08-04 20:25:31)

+2

6

От природы София была наделена таким бесценным для леди качеством, как умение не замечать любое проявление грубости или вульгарности. Стоило ей столкнуться с не самой лицеприятной стороной жизни (что, впрочем, случалось крайне редко), как ее сознание словно бы заковывалось в невидимую рыцарскую броню, что даровала ей возможность с легким снисхождением закрывать глаза на любые мерзости и не позволяя им коснуться ее саму.
Поэтому девушка с легкостью пропустила мимо ушей грязное словечко юного бандита и уже собралась было навсегда распрощаться и с этой церковью, и с нежеланным собеседником, как вдруг ее внимания привлекли два странных предмета, в один миг оказавшихся у самых ее ног.
София замерла, недоверчиво уставившись на грифель и пергамент, словно ожидая, что они вот-вот обратятся хотя бы в подобие того смертоносного кинжала, который так вдохновенно нарисовало ее собственное воображение. С балки донесся жалобный мальчишеский голос. И по мере того, как он прояснял сложившуюся ситуацию, девушка чувствовала, словно кто-то незримый наносит ей весьма ощутимые удары, из-за которых перехватывает горло и становится трудно дышать.
Она склонилась и бережно подняла пергамент, словно боясь, что от одного ее прикосновения, тот может рассыпаться. Набросок, представший перед ее взором, не был самым гениальным произведением живописи, но был создан, несомненно, умелой и талантливой рукой. Даже в этом незаконченном рисунке, в  его четком, уверенном переплетении линий, с легкостью угадывалась та самая фреска, находившаяся сейчас за спиной Софии.
Девушка отступила на шаг к алтарю, внезапно осознав, как чудовищно глупо она ошиблась. Ее беспокойный взгляд вновь устремился на юношу, и при виде крови на покалеченной руке, и гримасы боли, исказившей его лицо, София почувствовала бесконечное раскаяние. Одновременно с этим она ощутила, как напряжение и страх, мучившие ее все это время, стремительно спадают. Ситуация была невероятной до нелепости и смех, сорвавшийся с губ девушки, поразил ее саму. Она провела свободной рукой по лицу, откинув со лба светлую прядь волос, выбившуюся из простой прически.
- Простите, это нервное, - выдохнула девушка, прекращая этот странный и неуместный смех. Она отвела взгляд, не желая смотреть на увечье юного художника, все еще не веря, что могла совершить такой глупый поступок.
«Художник, всего лишь художник. Как можно было настолько поддаться страху, чтобы начать швыряться камнями в человека, даже толком не разобравшись в ситуации? Еще этот стражник с его чрезмерно живописными бреднями…»
София поспешно заговорила, понимая, что все сказанное не может оправдать ее поступка, но желая хоть немного внести ясности со своей стороны. Она не хотела, чтобы ее окончательно посчитали сумасшедшей, особенно после этого нервного смеха, столь несоответствующего ситуации.
- Понимаете, - от неожиданности всего произошедшего, девушка даже не заметила, как перескочила с «ты» на «вы», хотя обращалась к своему ровеснику (а, возможно, мальчик был даже младше нее на год или два) и человеку, находившемуся явно ниже ее по общественному положению, - я впервые в этом городе и немного заблудилась. Отпустила служанку, и преисполненная самоуверенности отправилась гулять по улочкам города, а затем испугалась… некоторых прохожих, - против воли, девушка бросила короткий взгляд на покосившиеся двери, словно ожидая, что «некоторые прохожие» ворвутся сюда, дабы немного оживить ее сбивчивый рассказ. – Набрела на эту церквушку, а здесь вы и, в общем… - София сделала быстрых вдох, осознавая, какую глупость намеревается произнести. – Я приняла вас за убийцу. Оттого в вас и полетели эти камни.
На последних словах юная леди Сорренто чуть поморщилась, словно само упоминание этого инцидента могло причинить ей физическую боль. На самом деле, это почти так и было. Теперь, когда страх прошел, как исчезла и нервная веселость, София все яснее осознавала, что именно она натворила. Не просто покалечила человека, причинила ему боль, что само по себе было ужасно. Но еще и лишила будущего, возможности зарабатывать себе на хлеб весьма талантливого художника. София в бессильной ярости взглянула на камни, с честью выполнившие свое предназначение и теперь мирно покоившиеся на грязном полу. Ее пальцы чуть сжались и она, услышав жалобный хруст пергамента, поспешно разжала их, дабы не повредить еще и наброску.
Сказать по правде, София мало что понимала в живописи. Она не разбиралась в том, какие картины сейчас в моде, кто самый лучший портретист в Орллее, и какими пейзажами полагается украшать стены палаццо. Но будучи бесконечно влюбленной в музыку, она с трепетом относилась к любой грани искусства, уважая чужой талант. И сейчас ей было особенно горько от осознания, что один ее неразумный поступок навсегда перечеркнул жизнь этого мальчика. Более того, она понимала, что дело здесь не только в деньгах и возможном признании. София представила, что было бы с ней, лишись она возможности играть на своей любимой лютне. Если бы каждое касание прохладных, сильно натянутых струн причиняло ей невыносимую боль. И то вдохновение, что вспыхивало в ее сердце, никогда не нашло бы выхода, никогда не приняло бы эфемерный облик мелодии… Потребовался кратчайший миг, чтобы девушка прочувствовала все это и к ее горлу подступила дурнота.
- Да, это шелк, - отозвалась София на слова художника о ее платье. А затем, при фразе о фоне, картинах и навсегда утраченной возможности рисовать, девушка просто прикрыла глаза, стараясь пережить и этот словесный удар. Она ощутила, как на глаза наворачиваются непрошенные слезы и быстро отвернулась к алтарю, не желая, чтобы их увидел мальчик, тем более, что плакать полагалось совсем не ей.
Дрогнувшей рукой она осторожно положила набросок на алтарь и смахнула неуместные слезы, постаравшись сосредоточиться на том, что сейчас было действительно важно. Она понимала, что не в ее силах помочь юноше спуститься. Даже если ей удастся забраться на балку, в чем сама девушка бесконечно сомневалась, у нее просто не хватит сил для дальнейшей «миссии спасения». Несомненно, здесь требовалась помощь какого-нибудь мужчины. И в который раз София мысленно укорила себя за то, что не додумалась взять с собой одного из слуг. Право слово, этот день – словно эпитафия ее разумности, которой девушка всегда так гордилась, самоуверенно полагая, что она чем-то отличается от сонма своих легкомысленных ровесниц.
Вновь повернувшись и посмотрев на мальчика, она постаралась придать своему взгляду уверенности, которой совершенно не ощущала. Но паникой ничего не добьешься, а они не могут вечно оставаться в этой церкви. К тому же, в душе Софии затеплилась надежда, что скорейшее обращение к умелому медикусу может поправить положение. Возможно, еще не все потеряно. И нужно только набраться смелости, покинуть этот тихий уголок и постараться привести кого-нибудь, кто согласится помочь. Если бы только она не умудрилась потерять свой кошель, все было бы намного проще. А так, ей придется прибегнуть к силе своего убеждения, да еще и постараться не заблудиться, найти обратный путь в церковь.
Разумеется, девушка не стала озвучивать все свои планы и сомнения. Она одна была виновата в сложившийся ситуации, и теперь ей предстояло поплатиться за все свои глупости, совершенные за этот день.
- Не волнуйтесь я приведу помощь, - с фальшивой уверенностью произнесла она, стараясь, чтобы слова прозвучали как можно убедительнее. – Вам помогут спуститься, а затем вашей рукой займется лучший медикус, который только сыщется в Лирэфии. Разумеется, все его труды будут оплачены моей семьей, об этом можете даже не волноваться. – София сперва хотела сказать «мной», но решила, что «семья» прозвучит более весомо. В конце концов, кто она такая? Девчонка, чуть старше самого пострадавшего живописца. – Вы только…
Дальнейшее «оставайтесь здесь» прозвучало бы настолько неуместно, что она вовремя оборвала себя на полуслове.
- Вы только не скучайте тут и ни о чем не волнуйтесь. Ваш мастер еще будет гордиться вами. Ну, или сгорать от тайной зависти, видя, что его ученик во сто крат превзошел своего учителя, - с легкой шутливой улыбкой произнесла девушка.
Вздохнув, она шагнула к проходу, гордо расправив плечи и вообще стараясь явить собой оплот уверенности, будто такой самообман и вправду мог придать ей сил.

Отредактировано Sophia Kastellany (2017-07-28 17:21:23)

+1

7

О, сколько историй чудесных
Таят незнакомцев черты!
И сколько догадок нелестных
Внушишь добрым людям сам ты?

Это только кажется, что пойти в ученики к художнику - самое начало творческого и профессионального пути. Личности самые одаренные начинают искания себя куда раньше, чем в десятилетнем возрасте - а Витто было именно десяти лет от роду, когда Николло де Ланца принял его к себе в помощники и в наследники своих дарований. Но творческий путь этого будущего великого творца и инженера начался намного раньше и вовсе не сразу привел в мастерскую, теперь ставшую для него самым настоящим домом - и даже не вторым, а первым и единственным. В самом раннем, едва осознанном детстве Витто пылал искренним желанием постричься в монахи - он знал о жизни братьев только то, что их регулярно кормят и не особенно напрягают работой, и это казалось достаточным описанием "райской жизни". Повзрослев, юный мечтатель, конечно, узнал о непременной набожности, обете безбрачия и прочем, прочем, что отвратило его взор от божественного и привлекло к искусству противоположного толка, которое вершилось на театральных подмостках. Будучи непревзойденным рассказчиком и еще лучшим позером, юный сын мастерового и прачки совмещал в себе две грани таланта, без которых театральному актеру не обойтись. Он даже успел на пару дней сбежать из дому с труппой бродячих артистов и с головокружительным успехом сыграть свою первую (и пока единственную) роль - мальчика-пажа, который в своей бесхитростной наивности становится осведомителем короля, крадет для него нежные письма королевы к ее фавориту и становится едва ли не главным орудием дворцового переворота. Роль немалая! Но родители юного дарования его заслуг не оценили и перехватили маленького гения драматической сцены, когда труппа была уже готова покинуть Лирэфию и дарить свое искусство жителям других орллевинских городов.
Но! Следы от отцовского ремня пониже спины давно сошли, зато талант - остался.
Витто пришлось изрядно постараться, чтобы сохранять жалобный вид, когда драчунья в шелковом платье вдруг... рассмеялась. Лицо его недоуменно вытянулось - эдакая невинная жертва восставших обстоятельств, вопрошающая в небеса "За что?!", - ясные глаза в обрамлении длинных ресниц захлопали, но он вежливо прикусил язык и подождал, пока красавица-девица скажет хоть одно слово, объясняющее ее поведение. Заверещать и убежать, неуклюже подхватывая юбки на ходу - вот самое очевидное, чего только можно ожидать от леди вроде нее. От леди вообще. Но метание камней и сардонический хохот?!
"Ладно, не такой уж сардонический", - смилостивился подмастерье, вдруг ловя себя на мысли, что отзвуки этого звонкого смеха вызывают у него желание растянуть в улыбке собственные губы. Пусть даже в нем слышались слегка истерические нотки. Еще большее снисхождение темноволосая незнакомка заслужила, церемонно обращаясь к Витто на "вы", и тот отдал должное славным манерам этой девушки - если закрыть глаза на самый первый воинственный жест в ее исполнении, конечно же.
- Убийца здесь скорее вы, а не я, миледи. Прошу прощения, - вкрадчиво заметил юноша, для верности еще раз повыше подняв оцарапанную камнем руку, как если бы это было ранение, понесенное в неравном бою за славу и честь. - А вот бродить здесь в одиночку вам определенно не следует. Лирэфия, знаете ли... город контрастов.
Витто загадочно улыбнулся, но пояснять, что означала последняя фраза, не стал. Разве они вдвоем сами не являли собой контраст весьма занимательный и яркий?
- А ваша служанка разве из местных? - с сомнением протянул подмастерье, снова спуская ноги с балки и начиная понемногу ими болтать. Разговор наконец-то завязался и потёк почти в дружелюбном русле, поэтому можно было и расслабиться. Но, конечно, не забывать время от времени мученически охать и поглаживать пораненную руку. Как-никак, увечье, стоящее ему будущей блестящей карьеры, не меньше. Поэтому носом он тоже изредка шмыгал, а то и утирал его смятыми кружевами своих манжетов, некогда белоснежных, а теперь...
- С рождения живу в Лирэфии, миледи, и могу скромно вам признаться, что знаю ее улицы получше многих. Так вот, хорошо же вам пришлось постараться, чтобы с центральной площади - вы ведь наверняка оттуда? - сюда добраться. И в одиночку вам определенно не выйти отсюда, совсем никак, - безапелляционно закончил Витто, для пущей убедительности рубанув воздух ребром левой ладони. - Хоть за себя вы постоять и сможете, - подмастерье все же не удержался от колкости, кивая на грозные боевые снаряды, теперь мирно лежащие среди прочего хлама на полу церквушки.
Коротать время за приятной беседой с симпатичной аристократкой - почему бы и нет? Не самое тягостное ожидание в его жизни! Но благородную девицу - натуру, ясное дело, трепетную и впечатлительную, - штормило из крайности в крайность: из воинственной амазонки она вдруг превратилась в сестру милосердия и теперь собралась отправиться за помощью. Не хватало еще, чтобы она привела прямиком к нему кого-нибудь из тех, кто как раз сейчас разыскивает по всей Лирэфии нечистого на руку юного ловкача с рынка. С нее станется!
- Нет-нет-нет, миледи, погодите! - воскликнул Витто, беспокойно заёрзав на своей балке и вскинув невредимую руку, пока девушка еще не переступила порог церкви. - Я не могу позволить вам в одиночестве отправиться... из-за меня... Да и где вы тут отыщете помощь? Скорее уж беды на свою голову не оберётесь, - ко всему прочему, мальчишка решил сыграть на пугливости оставшейся без свиты юной аристократки. - Кто тут только не бродит, особенно ближе к вечеру... О, нет, ни в коем случае не выходите одна! Вы не вернетесь! Я себе не прощу! Я... секундочку...
Пора было от увещеваний переходить к решительным действиям. Сделав глубокий вдох, будто готовясь испытать неимоверные страдания, Витто обеими руками ухватился за более тонкую балку над своей головой, раскачался ногами и с обезьяньей ловкостью соскочил со своего места на строительные леса, прислоненные к стене. Несмотря на окровавленную руку, проделал он это с такой легкостью, что походя успел стащить свое сукно с балки и перекинуть его через плечо на манер эдакого героя. Дальше дело за малым: спуститься по лесам, и вот уже страдалец-художник стоит перед незваной благородной гостьей во всем великолепии своем. Кое-где запыленный камзол, широкие, закатанные до локтя рукава белой рубахи, живописная царапина на правой руке от локтя почти что до запястья, копна взъерошенных кудрей и непревзойденный завершающий штрих - ослепительная бесхитростная улыбка во все двадцать восемь, сияющая на слегка перепачканном углем лице. Творец!
- Миледи! Если все вдруг сбудется так, как вы предрекаете, и мой маэстро будет гордиться моей грядущей славой, вам наверняка захочется узнать о верности своих предположений. А для этого неплохо бы запомнить мое имя, чтобы однажды воскликнуть: "О да, я знаю этого художника! Это я пригласила к нему медикуса, когда он был на грани жизни!" - сообразив, что слегка перегнул палку, юноша деликатно кашлянул и сменил курс своего выступления. - К вашим услугам, миледи... Витторио Вестри, подмастерье художника-изобретателя, - на всех парах пуская в ход знание изящных манер, Витто заложил правую руку за спину, а левой подцепил тонкую ладошку девушки (не дожидаясь, когда она сама соизволит вложить пальчики в его ладонь) и, почтительно склонившись, поднес ее к своим губам. Юный ловкач всегда полагался на эффект неожиданности и владел этой техникой в совершенстве. Так и теперь: ошарашив девицу в первую очередь свободой своих движений и неограниченностью способностей, результат он решил закрепить феерией этикета.
- Если я и позволю вам выйти из-под этого свода на полную опасностей улицу, то только под моей защитой! - патетически заявил Витто напоследок, отпуская девичью ладонь и принимая картинную позу романтического героя: расставляя пошире ноги, одна впереди другой, и прикладывая руку к сердцу широким жестом. Второй рукой пришлось придержать отрез зеленого сукна, так и норовящий соскользнуть с плеча, но даже это юнец постарался проделать максимально выразительно.

Отредактировано Vittorio Vestri (2017-10-24 11:10:01)

+2

8

Восклицание юного художника заставило Софию замереть и с удивлением обернуться к нему. По правде сказать, она не ожидала, что ее жертвенному решению (а воспринимала она его именно в таком ключе, зная, каких моральных сил оно ей стоило) будут как-то препятствовать. Сперва она почувствовала благодарность к этому мальчику, который даже в такой момент подумал о ней. Но затем она подумала, что он, должно быть, забеспокоился о собственной судьбе. Ведь они совершенно не знакомы, и откуда ему знать, сдержит она свое обещание, или же преспокойно отправится домой, начисто забыв и про его пораненную руку, и про медикуса, и про свое обещание оплатить все расходы? Девушка помнила с каким пренебрежением обращались со слугами в доме маминой подруги; видела она и нищих, что протягивали свою грязные ладони к господам, и как те, с гримасой величайшего презрения, отворачивались от них; а уж ватагу горластых мальчишек, что бывало имели привычку следовать за господами, дразнясь и задираясь, и вовсе воспринимали не иначе, как досадную помеху. Сама девушка на считала себя излишне милосердной, но могла понять страхи и беспокойства юноши за свою судьбу. Поэтому, благополучно придя к мысли, что юный художник так занервничал, заботясь прежде всего о собственной руке, София ни капли не разозлилась и не опечалилась, лишь чуть улыбнулась, оставив свои размышления при себе.
- Право слово, вам не стоит так беспокоиться обо мне. Я непременно вернусь за вами и приведу помощь, так что…
Девушка неожиданно замолчала, наблюдая за тем, как недавняя жертва ее произвола соскакивает с балки, с такой легкостью и сноровкой, коей позавидовали бы многие. Ее глаза неотрывно следили за его действиями, а сердце быстро билось, предчувствуя неладное. У него же покалечена рука, так как такое возможно? Или боль уже не настолько сильна? Или он обладает сверхчеловеческой выдержкой, железной волей, и просто игнорирует ее, мужественно терпя? Почему-то в эти мгновения, мысли о том, что увечье юного художника могло быть всего лишь спектаклем, разыгранным для одной единственной зрительницы, даже не пришли Софии в голову. Быть может ей просто не хотелось верить в собственную наивность и доверчивость; или же этот юноша вызывал такие симпатии, что не хотелось считать его лгуном.
- Осторожнее! - невольно вырвалось у нее, при виде того, как художник быстро спускается по строительным лесам.
Вот если он сейчас свалится и, не дай Создатель, еще что-нибудь себе покалечит, что прикажете ей делать? Стоило бы разозлиться на самонадеянного юнца, но сил на злость почему-то не оставалось. Она могла только волноваться за него и даже не рискнула подойти ближе, чтобы не отвлечь и тем самым не нанести вреда.
Между тем юный ловкач благополучно завершил свой спуск и даже сукно с балки прихватить не забыл.
И хоть волнение за него только-только начало стихать, девушка была рада, что все так обернулось. Теперь ей было не так страшно, зная, что юноша может самостоятельно добраться до дома, а не останется под сводами церкви (в самом буквальнейшем смысле слова), мучаясь от ожидания и неизвестности.
- Да вы полны безумств, как я посмотрю, - в ее тоне прозвучала едва уловимая ирония, смягченная тонкой улыбкой.
Впрочем, последняя была вызвана скорее не ее собственными мыслями и словами, а всем видом юного творца (взъерошенным и припыленным, но тем не менее излучающим такую энергию и жизнелюбие, словно само воплощение Радости предстало перед ней), и его собственной улыбкой, на которую просто невозможно было не ответить.
Но следующие действия художника заставили Софию присмотреться к нему более внимательно. Чуть склонив голову набок, она выслушала его бравые речи и улыбка затаилась в уголках ее губ, когда юноша самовольно завладел ее рукой, представляясь по всем правилам этикета (что, впрочем, в подобной обстановке смотрелось весьма забавно). И ее внимательный взгляд, в глубине которого заиграли искорки веселья, не преминул заметить, как в общем-то непринужденно, ее новоявленный кавалер отводит больную руку за спину при этом даже не поморщившись. Одно дело перетерпеть боль, когда другого выхода нет и приходится совершать некоторые действия на благо собственного спасения. И совсем другое, так легко забывать о боли, когда в этом нет никакой необходимости, лишь из чистого озорства.
- София Кастеллани, - вымолвила девушка, не спеша отнимать своей руки, более того – склоняясь в легком реверансе, как если бы ей представлялся какой-нибудь графский или баронский сын; впрочем, о положенной в дальнейшем «леди Сорренто», она решила умолчать, не желая заострять внимание на неравности их положения. – Рада знакомству с вами и спешу заверить, что коль скоро ваша судьба именитого живописца сложится удачно, я не премину всякий раз упоминать о знакомстве с вами и той значительной роли, что я невольно сыграла в вашей жизни.
Слова эти были произнесены с лукавой улыбкой, а меж тем девушка все больше уверялась в своей догадке, видя, как юноша быстро поправляет сукно, что вознамерилось покинуть безопасную пристань его плеча. Но на этот раз она решила не торопиться с выводами, помня к чему могут привести столь поспешные измышления.
- Позвольте мне, - с этими словами она протянула руку и освободила Витторио от его нетяжелой ноши, перекинув сукно через собственный локоть.
Конечно, жаль было разрушать такой романтический момент, который художник так умело воссоздавал своими веселыми речами и картинными жестами, но практичность девушки требовала от нее перейти к вопросам более насущным.
- Вашу защиту я принимаю с благодарностью, мой доблестный рыцарь, - вторя его тону, произнесла София. – Но прежде позвольте мне осмотреть рану, столь жестоко нанесенную моей собственной рукой.
И не дожидаясь ответа юноши, столь же своевольно, как минутой ранее он сам, она завладела его покалеченной рукой. Осторожно согнула ее в локте и внимательно осмотрела царапину, все еще немного кровоточащую. Пальчики девушки бережно коснулись краев раны и она убедилась, что та была не столь глубока, как могло показаться изначально.
- Да вы совершенно правы, сюда я пришла с главной площади, - произнесла София, желая немного заболтать художника, чтобы он не торопился вновь изображать из себя бравого героя. – А служанка не совсем моя. Дело в том, что я приехала в этот город вместе с матушкой, по просьбе ее подруги, которая, увы, тяжело больна. И целую неделю томилась в четырех стенах, прежде чем мне разрешили совершить небольшую прогулку по Лирэфии.
Не прекращая своего рассказа, Софи быстро достала платок и осторожно промокнула рану. Она старалась действовать как можно более мягко, чтобы не причинить юноше лишней боли. Пусть даже он и притворялся все это время, преувеличивая тяжесть своего ранения.
- Так что служанка эта действительно прекрасно знает город, ибо так же, как и вы, прожила здесь всю жизнь. Но, к сожалению, ее постигла невеселая участь, - при этих словах, девушка бросила короткий взгляд на Витто и чуть насмешливо улыбнулась, - она влюбилась. И уговорила меня отпустить ее на свидание с предметом своих грез, ибо после того, как ее хозяйка заболела, она почти не располагает свободным временем, и каждый миг без любимого невыносимо страдает. Ну, по ее собственным словам, - прибавила София, с веселой улыбкой.
Сказать по правде, юная леди Сорренто искренне полагала, что служанке просто захотелось вырвать несколько часов отдыха, ибо в силу любви она не особенно верила. Душа Софи была еще слишком неопытна и совсем нетронута сколь либо сильными чувствами. Поэтому она была уверенна, что любой разумный человек может спокойно перебороть свои чувства и избегнуть лишних страданий, если этого потребуют жизненные обстоятельства. И для ее сердца, еще ни разу не знавшего любви, долгая разлука влюбленных совсем не представлялась ужасной трагедией.
- Что ж, синьор Вестри, давайте с вами договоримся, - София аккуратно затянула узелок, перевязав пострадавший локоть художника все тем же платочком. – Вы проводите меня до дома, а я выполню все свои прошлые обещания. Прибавив к ним еще и достойное вознаграждение, за оказанную помощь, размер которого вы определите сами. Не беспокойтесь, моя семья проявит достаточную щедрость к моему спасителю, тем более, что я не премину расписать им во всех красках и свою оплошность и ваши страдания.
Девушка отступила на шаг, невольно подумав, что сегодняшний день может стать для Витторио не таким уж и плохим. В силу своего характера, в котором романтичность и мечтательность, каким-то неуловимым образом переплетались с практичностью и легкой долей меркантильности, она даже не могла подумать, что предложенное вознаграждение может и не произвести впечатление на художника. Точно так же, как до этого София была убеждена в силу своего кошелька, когда намеревалась уговаривать кого-нибудь помочь юноше спуститься, так и сейчас она была уверена, что Витто намеревается помочь ей исключительно ради своей выгода, а обещанная награда только подстегнет его интерес.

+2

9

Я провожу, вы не волнуйтесь,
Я тут собак уж свору съел!
И не робейте, наслаждайтесь,
Пока я занят кучей дел.

Залог успеха любых акробатических трюков - отвага выписывающего коленца безумца и рукоплещущая толпа где-то далеко внизу. Но все-таки, не слишком далеко. Примерно на таком удалении, чтобы аплодисменты и восклицания до слуха доносились, но не слишком тревожили. И хорошо, если в толпе зрителей будет пара-тройка прекрасных и, разумеется, чувствительных барышень, одна из которых (желательно та, у которой нос побольше и пошире талия) наверняка лишится чувств, а другая побледнеет и прижмет к губам хорошенькие нежные ладошки, вознося Отцу-Создателю мольбу поберечь незадачливого эквилибриста.
Витто располагал всем необходимым, чтобы его представление под церковным сводом снискало головокружительный успех. Первую барышню-дурнушку можно вырезать из сценария, не особо тревожась о такой потере, что он и сделал с чистой совестью. Его единственная зрительница стоила десятка прочих, а ее предостережение, взлетевшее звонким восклицанием к потолочным балкам, и вовсе прозвучало сладкой музыкой для ушей ловкача.
- Осторожность - моё второе имя, миледи! Она во мне воплощена. Весь я - сплошная осторожность. Но если вам больше по душе безумства, могу пустить в ход и их, как видите, - подмастерье просиял озорной улыбкой, которую пришлось поспешно пригасить: теперь экс-воительница решила еще больше увлечься амплуа заботливой сестры-целительницы и внимательно рассматривала рану, нанесенную метко брошенным снарядом.
Рану?.. Ладно-ладно, всего лишь царапину, теперь уже не причиняющую ровным счетом никаких неудобств. С будущей профессией из-за такого пустяка Витто уж точно прощаться не собирался. Если пришлось бы отступиться от призвания после этой ерунды, как тогда он сумел продолжать трудиться на благо изобретательства после случая с колесницей-косой? Они с маэстро так и не довели до ума ту задумку - как и большинство бессчетных идей плодовитого на изобретения инженера, - но воспоминания о том, как два остро наточенных лезвия косы вдруг пришли в движение вслед за бывшим неисправным механизмом и знатно полоснули мальчишку, тогда еще двенадцатилетнего, по голым лодыжкам, были еще весьма свежи в его памяти. Вот тогда было впору страдать, истекая кровью (Ох и лицо тогда было у мастера! Бегал, метался, махал руками! Заботливый, однако), и актерствовать не пришлось ни на секунду. Здесь же - совсем другое дело. Пригодятся все таланты до единого.
Пока девушка сосредоточенно осматривала окровавленную руку, Витто следил за ее действиями и вполголоса бубнил себе под нос: "Кастеллани... хм... Кастеллани?", находя в этой фамилии что-то отдаленно знакомое, но одновременно не желая верить, что незваная гостья происходит из рода еще более высокого, чем ему показалось сначала. Тем почетнее ее внимание к его многострадальной руке.
- София. Чудесное имя, миледи! Красивое и... благозвучное, - учтиво заметил подмастерье, мысленно отмечая в голове галочки напротив известных ему пунктов хорошего тона и заодно радуясь возможности пустить в ход те замысловатые словечки, которыми пестрили строфы его любимых поэм. В мастерской нечасто доводилось ввернуть что-нибудь эдакое, маэстро де Ланца - не большой любитель героического эпоса и словесных изысканий. От него проще схлопотать оплеуху, чем восторженное рукоплескание. Хотя, если присмотреться к отдельным частям последнего слова... смысл почти не меняется.
Витто следил за манипуляциями девушки не без любопытства, вытянув шею и из-за ее низко склоненной темноволосой головы пытаясь разглядеть, что она творит с его рукой.
- Вы что же, знакомы с медициной? И крови не боитесь? - в последнем вопросе юноши послышалось легкое разочарование, но и уважение. Редко встретишь леди из высшего общества, которая не то что не чурается вида крови, но еще и бесстрашно ощупывает своими холеными пальчиками края раны. Или дело не в изучении медицины? Начать с того, что не каждая миледи станет швыряться камнями...
- Не стоит беспокойства... ну что вы, - вяло бормотал Витто, не желая, да и не пытаясь освободиться из заботливых рук прекрасной благодетельницы. - Не нужно так... И платочек тоже шелковый? Нет, вы меня определенно балуете! Кстати, хоть мое имя и звучит "Витторио" - это, между прочим, означает "Победитель", - вам можно называть меня коротко, "Витто", меня так зовут мои друзья...
Раненый герой подавил вздох сожаления, когда перевязка была завершена, но растянул губы в признательной улыбке и от души поблагодарил свою целительницу жестом и словом.
- Спасибо вам, леди Кастеллани, ума не приложу, что было бы, если бы я истек кровью вот прямо здесь, не сходя с этого места, - с чувством заявил подмастерье, прижимая к груди перевязанную руку и бережно накрывая левой ладонью платок, повязанный на правом локте. - Но ваша служанка-то, а? Какова! - прищелкнув языком, подмастерье покачал кучерявой головой и заразительно рассмеялся, попытавшись развести руками, при этом активно двигая только невредимой. - А вы, похоже, не слишком верите влюбленной страдалице, мхм? Сомневаетесь в стихийной силе чувств? Хотя, это уже, конечно, дело не мое, - загадочно улыбнувшись, но не сказав больше ничего, Витто отступил от своей собеседницы и подошел к алтарю, чтобы забрать свой набросок и кусочек грифеля, которым до этого увлеченно творил свое искусство. Вернулся он уже к тому моменту, когда девушка заканчивала озвучивать условия уговора, щедро осыпая подмастерье обещаниями вознаграждения, всяческих благ и золотых гор. Юноша покосился на нее со странным, не так просто поддающимся описанию выражением, заткнул пергамент за отворот рукава камзола и промолчал.
Вместо ответа он аккуратно снял с локтя леди пережившее так много приключений сукно, покрутил головой, отыскивая уцелевшую скамью, и, обнаружив такую, решительно шагнул к ней. Через пару секунд сукно было перекинуто через узкую доску, превращая перепачканный известью и пылью кусок древесины в сносное сиденье для изнеженной особы. Жестом здоровой руки Витто пригласил девушку присесть.
- За эту услугу я попрошу у вас кое-что подороже денег, - вкрадчиво мурлыкнул подмастерье, все еще стоя в прежней позе, дожидаясь, когда девушка примет его приглашение и присядет. Юноша выдержал эффектную паузу, сжимая губы, чтобы продолжение фразы не вырвалось слишком быстро, предоставляя собеседнице возможность гадать подольше, и только после минутного молчания заявил:
- Леди Кастеллани, прошу у вас немного времени, чтобы закончить мой набросок. Думаю, что смогу завершить работу и так, - он скривился, будто живо воображая все страдания, которые ему причинит раненая рука, но в остальном оставался уверенным. - Для моего мастера это дело первой важности, и ему нужно представлять, как здесь обстоят дела, насколько облупилась фреска. Ну никак не могу я вернуться с пустым листком, миледи! Поэтому прошу только немного подождать, а потом, как только все будет готово, я провожу вас до самого крыльца и передам из рук в руки самому ответственному из ваших слуг. Не этой свиристелке-стрекозе! - фыркнув, Витто в один шаг преодолел расстояние до свисающего к полу края сукна, расправил плотную ткань и уселся прямо на нее, спиной к расположившейся на скамье девушке. Его кудри теперь топорщились впереди, чуть выше уровня ее колен. Расправив пергамент на собственном колене, он задумчиво сунул грифель в рот с видом самого настоящего мастера, а затем углубился в творческий процесс, выводя четкие линии, что складывались в рисунок алтарной фрески.
- Не переживайте, смеркаться еще не начало. Вы же, наверное, опасаетесь темноты? - как бы между прочим бросил он через плечо, не отрываясь от своего занятия. А между тем, это и было причиной промедления: стреляный воробей, Витто четко решил, что покинет свое убежище только под покровом темноты, когда значительно снизятся шансы увидеть его с другого конца улицы. Лишаться приятного общества - она еще и платок подарила! - раньше времени тоже не хотелось, поэтому юный живописец изыскал способ совместить приятное с необходимым и теперь был весьма доволен собой.

Отредактировано Vittorio Vestri (2017-10-24 11:11:08)

+2

10

- Нет, крови я не боюсь, - ответила София, гадая, уж не разочаровался ли Витторио от этого ее признания?
Конечно, матушка всегда учила ее, что леди следует вести себя скромно и робко. Промолчать лишний раз, потупить взор, побледнеть и приложить ладонь к вискам, если придется увидеть что-то противное. Словом, настоящая леди должна являть собой олицетворения хрупкости и ранимости, ни в коем случае не стремясь показаться умнее или сильнее любого мужчины.
Но девушка полагала, что сейчас не время для всей этой чепухи. К тому же, София никогда не стремилась казаться особенно умной или особенно сильной. В жизни было много чего, что девушка боялась. Но вот кровь, увы, никогда не входила в число этих страхов.
- Знали бы вы, как часто в детстве я ранила коленки и рассекала ладони, - с улыбкой пояснила Софи. – К сожалению моей матери, я никогда не была примерным ребенком. А что до познаний в медицине, вы, быть может, удивитесь, но каждая леди обязана уметь оказывать первую помощь. Точно так же, как и знать, как сварить мыло. Так что мы проводим время не только за вышиванием.
Последние слова девушка произнесла также с легкой улыбкой. Удивительно было встретить кого-то не из своего мира. Витторио и вел себя совершенно иначе, чем все ее знакомые вместе взятые. И манера речи, и его слова… София еще не вполне определилась как к ним относиться. С одной стороны, юноша говорил все, как полагается, и, казалось, проявлял к ней расположение. Но, с другой, девушка почему-то не могла отделаться от ощущения, что он немного насмехается над ней. В то время, как все ее действия и слова были совершенно искренними.
- Зовите меня Софи, прошу вас, - отозвалась девушка, услышав от своего нового знакомца обращение «леди Кастеллани». – Конечно, у моего имени нет такого великолепного значение, как у вашего. Но оно тоже вполне приемлемо для общения в неформальной обстановке, - прибавила она шутливо. – Что же до веры в силу любви… Знаете, не в моих правилах особенно верить во что-то, столь призрачное, что я ни разу не испытывала на себе. Так что, да, вы совершенно правы. Мне кажется, что эта девушка просто захотела отдохнуть от своих обязанностей. Что, впрочем, я также не могу осуждать.
София замолчала, наблюдая за тем, как Витто забирает свой набросок и подбирает с пола грифель. Ну вот и все. Сейчас они покинут эти спасительные стены и отправятся к ее дому. Матушка должно быть уже начала беспокоиться за нее. И не дай Создатель, служанке тоже перепадет за нерадивость. Впрочем, насчет девушки Софи не слишком волновалась. Со свойственной молодым годам легкомысленной жесткостью, в данной ситуации леди Сорренто беспокоилась лишь о себе. В конце концов, служанка могла бы и отправиться на поиски юной госпожи, что была ей доверена. И вообще могла бы не решиться на свидание с возлюбленным, проявив больше сознательности. Ведь это она рисковала своим рабочим местом в доме знатной леди, а вовсе не Софи.
Поймав странный взгляд юноши, девушка внутренне смутилась, впрочем, ни капли не переменившись в лице. Разве что во взгляде могло всколыхнуться неясное беспокойство, но заметить его мог лишь тот, кто хорошо ее знал, а таких, помимо матери и бабушки, и не было на этом свете. Неужели Витто как-то не так истолковал ее слова по поводу служанки или по поводу награды? Или он ожидал, что она предложит что-то большее? Ну куда уж больше, раз она сказала, что он сам может назвать сумму.
Сумбур, на краткое мгновение воцарившийся в мыслях девушки, был вскоре прерван следующими словами юноши. Услышав про другую награду, Софи чуть нахмурилась, наблюдая за тем, как Витто аккуратно забирает назад свое сукно, а затем стелет его на ближайшую уцелевшую скамью.
Скользнув по юноше недоверчивым взглядом, София медленно прошла к скамье и опустилась на нее, вновь посмотрев на подмастерье.
- И чего же вы хотите? – с интересом спросила она, отгоняя от себя нехорошие предчувствия.
Нет, Витторио совсем не походил на бесчестного человека, который может потребовать от нее что-то постыдное, что может ранить ее достоинство и гордость. Быть может он желает, чтобы ее семья как-то посодействовала его устройству на другое место? Если этот «маэстро» и вправду так страшен и жесток, нет ничего удивительного в том, что юноша спешит воспользоваться своими новоприобретенными связями, чтобы найти себе место получше.
София выжидательно смотрела на юношу, а затем, услышав его просьбу, чуть приподняла брови, выражая тем самым удивление. Поистине, она никогда не разберется в странном характере этого человека. Казалось бы, вот он шанс наполнить свои карманы звонкими монетами. Но нет. Он предпочитает остаться здесь, чтобы закончить работу, хотя, Софи была уверена, его мастер вряд ли разозлится на юношу, если тот принесет ему парочку золотых. А ведь в эту церковь вернуться можно и завтра.
Почему-то, от этой мысли Софии стало немного грустно. И она быстро отогнала от себя неясную подоплеку этой тоски, на краткий миг сжавший ее сердце.
- Заканчивайте ваш набросок, Витто, я подожду, - наконец, после недолгой паузы, произнесла девушка, против воли бросив краткий взгляд на его перевязанный локоть. По тому, как юноша морщился, стоило ему пошевелить пораненной рукой, девушка заключила, что рана все же не такая пустяковая, и все еще причиняет ему боль. Но то, что он все же мог держать в своих пальцах грифель, внушало надежды.
София предполагала, что юноша отойдет куда-то к алтарю, раз уж вновь залезть на балку было не в его силах. Но подмастерье удобно устроился у ее ног, все на том же сукне и девушка получила возможность наблюдать за его работой.
- Опасаюсь, - честно ответила Софи на его вопрос, следя взглядом за грифелем, который, повинуясь талантливой руке, выводил на пергаменте все более четкие очертания фрески. - Это один из тех детских моих страхов, который так и не прошел до конца. Хотя, моя бабушка как-то сказала, что глупо бояться темноты. Ибо на самом деле, я страшусь не самой тьмы, а всего того, что успеваю нафантазировать в собственной голове. На самом же деле, по ее словам, мир остается прежним, даже под покрывалом ночного сумрака, - при воспоминании о бабушке, тон девушки едва заметно потеплел. – Но я совершенно с ней не согласна, - тут же заявила Софи. – Мир всегда другой, всегда изменчив, даже если на первый взгляд кажется, что это не так. Его меняет неясная тень от ветки, которая, при свете дня, казалась безобидной и совсем нестрашной. Его меняет холодная и мрачная тень от башни, кажущейся в ночи куда более величественной и угрожающей, чем есть на самом деле. И сотня звуков, не слышных при свете солнца, также меняют его. Мне кажется, что у ночи есть своя особенная музыка, и нужно лишь прислушаться, чтобы ее услышать.
Все это было чистой правдой. София действительно думала именно так, хотя никогда и никому еще не озвучивала эти свои мысли. Она знала, что мама и бабушка не станут ее осуждать или корить за чрезмерно бурное воображение. Мама лишь улыбнется и переведет разговор на что-то более приземленное, заказ у швеи нового платья, например. Бабушка же лишь фыркнет и пробормочет, что няне не следовало рассказывать столько деревенских баек, растравливая и без того беспокойную фантазию ее внучки. Но в этом то и была проблема. София инстинктивно опасалась такой пренебрежительной реакции на свои слова, понимая, что она заденет ее. Конечно, она не особенно надеялась, что Витторио ее поймет. Скорее девушка просто пыталась поддержать вежливую беседу, а ее истинные мысли вырвались против воли. Но такая беседа с кем-то, увлеченным засовыванием фрески, все равно казалась ей более приемлемой, чем откровенность с собственными родными.
Однако, София решила, что разговор следует увести с такой лирической ноты. Поэтому задала вопрос, которые занимал ее уже некоторое время. И любопытство девушки только усилилось после того, как Витто, несмотря на все обещанные блага, все равно решил остаться в церкви и занялся рисованием, превозмогая боль.
- Так, расскажите же мне про этого зверя – вашего маэстро. Как вас только угораздило попасть в руки подобного монстра? Конечно, я могла предположить, что люди искусства не всегда терпеливы и тактичны. Но чтобы так! Это же ужасно. Куда только смотрели ваши родители? Или… простите, это было слишком бестактно, - смутилась София, подумав, что угодить подмастерьем к такому чудовищу, Витто мог и не от хорошей жизни.

+2

11

На детях гениев природа отдыхает.
Для их учеников - пускает в ход
Всё вдохновение, каким располагает,
Всю смелость, чтоб отправиться в полёт!

Буйные рыжевато-каштановые кудри подмастерья спускались ему до подбородка и частенько лезли в глаза, но расставаться с ними он был не намерен ни в коем случае. Не в последнюю очередь из-за одной маленькой, но примечательной детали: на его левом ухе не хватало половины мочки. Если он решал кому-нибудь продемонстрировать это свое увечье (не то чтобы кто-нибудь особо интересовался, но последними слушательницами, к примеру, были ночные нимфы из лирэфийского борделя, очаровательно ахавшие-охавшие и называвшие юного хитреца "бедным птенчиком"), то патетично называл это "жертвой во имя искусства", а себя - не иначе, как "агнцем, возложенным на алтарь науки". Какую именно пользу принесло науке и искусству его подрезанное ухо, Витто, впрочем, не уточнял. Да и опять же - не спрашивали. Маэстро де Ланца для своих анатомических изысканий использовал уже мертвые тела. Имея договоренность с угрюмым могильщиком, живущим на отшибе возле кладбища, он наведывался к нему и зарисовывал, описывал, запоминал всё, что только могло поведать о человеческой природе тело, в котором некогда теплилась жизнь. То есть, живых людей - а, тем более, собственного ученика, - в роли анатомических моделей он не использовал.
Но кое-что интересно проделать самому... пусть и с последствиями.
Прелюдия эта ведет к тому, что последствия разных травм и увечий - царапины, ссадины, порезы и шрамы - были для Витто делом привычным, но никак не ассоциировались в его сознании с аристократичными молодыми девицами с изысканными манерами и в шелковых платьях. Но уже пора бы свыкнуться с мыслью, что случай столкнул его не с самой типичной изнеженной леди из высшего общества. Она не поглядывала на жизнь, которая проходила где-то "там, внизу", с высоты своего положения и не воспринимала подмастерье художника - по сути, безродного мальчишку - человеком сорта куда более низкого, чем ее собственный. Предложение называть ее по имени - точно так же, как предложил сам Витто, вынудило его опять одарить новую знакомую долгим и пристальным, слегка недоверчивым, но уважительным взглядом.
Недоверчивость эта развеялась так же быстро и легко, как появилась. Следующие слова Софи заставили подмастерье хитровато заулыбаться и прищуриться.
- А как, например, быть с вдохновением? В него вы верите? Оно не призрачно, вы испытывали его на себе? Значит, оно имеет силу? И его не выдумали бездельники, которые увиливают от обязанностей? Без вдохновения художник не пишет картины, а скульптор не ваяет скульптуры. Они бездельники и выдумщики, выходит? - вопросы сыпались из заинтересованного юноши, как горошины из слабо завязанного мешка. Но всю свою деликатность и учтивость он пока не растерял: смиренно подождал, пока собеседница соизволит присесть на укрытую сукном скамью, и сам расположился рядом, на полу церквушки. Поворачиваться спиной к малознакомым личностям он привычки не имел, но это белокурое создание, кажется, уже явило всю свою воинственность в первые минуты встречи, и теперь она иссякла. Поэтому Витто без колебаний разместился именно так. Больше того: это и вовсе было сделано намеренно; способный ученик инженера-изобретателя каждое свое действие продумывает с практичной точки зрения. По каким-то смутным, не нашедшим еще себе названия причинам ему хотелось, чтобы миледи могла заглядывать ему через плечо, наблюдая за тем, как под его рукой на пергаменте рождается набросок. Великим живописцем подмастерье себя никогда не мнил, да и не стремился к славе непревзойденного мастера холста и кисти, но силы свои все же оценивал трезво и знал, что с таким простым наброском мог справиться весьма неплохо. Особенно на взгляд дилетанта - а именно таким неискушенным ценителем искусства милейшая Софи, похоже, и была.
- И согласен, и нет, - загадочно отозвался подмастерье после нескольких секунд прилежных размышлений на тему переменчивости мира под покровом темноты. - Когда на город спускается ночь, дома, например, остаются там же, улицы пересекаются под теми же углами, да и булыжники на мостовой никуда не исчезают. А вот ноги по ним ходят уже совсем другие... это верно! И музыка ночи всегда своеобразна, тут и спорить нечего.
Витто ухмыльнулся, припоминая, какие звуки обычно доносятся до его слуха, когда он в полудреме валяется на набитом соломой матрасе в мансарде мастерской после насыщенного творческими трудами дня: тут тебе и топот поспешно убегающих ног, и пьяная ругань, и девичьи визги, и томные стоны, и хмельные развеселые песни, и бессвязные жалобы бедняков, которые, спустив выпрошенную днем милостыню на дешевое вино, пошатываясь, брели по улице в поисках подходящего для ночевки навеса. Кстати, как раз ночью доводится услышать самые крепкие выражения, ибо вино и темнота развязывают языки похлеще исповедника. Витто так и подмывало спросить, считается ли все это за "музыку" в понимании утонченной леди, но вместо этого он заявил:
- Известно, что, когда одно из наших чувств притупляется, обостряются другие, миледи. В этом есть смысл! Представьте: в темноте вы лишаетесь зрения, но лучше слышите и осязаете, ведь ориентироваться приходиться ощупью. Обостряется и воображение. К художникам самые смелые идеи приходят зачастую ночью, ведь темнота нас освобождает, - многозначительно заключил он, бросая взгляд исподлобья на фреску и подправляя набросок перепачканными грифелем пальцами. - В темноте вообразить можно что угодно! А при свете приходится думать о композиции, перспективе, о тенях, оттенках цветов и о разном... прочем, техническом.
Собеседница могла видеть только его затылок, и зря - гримасу подмастерье скривил знатную. Все эти премудрости живописи давались ему со скрипом, и себя в будущем он видел в большей степени изобретателем и инженером, чем знаменитым художником, который по приглашению высочайшей особы расписывает фресками своды какой-нибудь знаменитой капеллы. Но искусство живописи он осваивал тоже, и маэстро с завидным терпением разъяснял своему бедовому преемнику основы грамотной композиции и колористики, нередко прибегая к помощи наглядных инструментов: конструкции из веревок и палочек, например, с помощью которой он пытался растолковать ученику азы построения перспективы.
И этого добрейшего... терпеливейшего человека теперь предстояло описать в красках самых темных и густых, что только найдутся в палитре!
Витто сделал глубокий вдох, тем самым настраивая себя на вдохновенное краснобайство, и заодно принял несчастный вид, будто вопросы леди в самом деле задели его за живое.
- Не все так контрастно, леди... Софи. С десяти лет я хожу в учениках при моем мастере. У меня еще двое братьев и одна сестра, неужели стал бы я сидеть у родни на шее? Теперь я и жалованье получаю, - об этом подмастерье заявил не без гордости и даже слегка хвастливо, глянув на сидящую за спиной девицу из-под локтя. Но, спохватившись, снова примерил скорбную мину. Для пущего эффекта он отложил грифель и пергамент на свои колени, оперся ладонями о пол и развернулся на сто восемьдесят, оказываясь лицом к Софи, складывая ноги по-атлантийски и округляя глаза.
- Маэстро - гений! - с придыханием возвестил он, понижая голос. - А гении, как известно, все немного... Это честь - быть его подмастерьем! Он способен обучить истинному искусству, миледи, а это почти на грани с чудом. Но за такую честь приходится дорого платить, ведь всем известно: чем выше цена, тем больше ты получаешь взамен. Да, на расправу он скор, горячая голова и тяжелая рука! Но при всем при этом господин - искусник, каких не сыскать. Я его никак не могу подвести, если он что-то поручил мне. Справлюсь и в этот раз, что бы ни случилось, - Витто покачал головой, отзываясь на собственные слова. Он взял пергамент левой рукой и, склоняя кудрявую голову то к правому, то к левому плечу, принялся придирчиво рассматривать свой набросок, увлекаясь этим занятием и, кажется, вовсе забывая о присутствии прелестной собеседницы.

ОФФ

Вот как я мастерски адаптировал "по-турецки", притянув Атлантию. Сам впечатлился))

Отредактировано Vittorio Vestri (2017-08-04 23:52:16)

+2

12

Софи поймала себя на мысли, что ей нравится наблюдать за тем, как Витто рисует. И было в этом что-то большее, нежели простой интерес к работе художника. София не смогла бы облечь свои чувства в слова, но у нее сложилось странное ощущение, что ее как будто бы допустили в «свой круг». Позволили коснуться чего-то личного, словно признавая ее «своей». На уровне чувств, она оценила этот жест юноши, как своеобразный акт доверия. И сейчас, в эти несколько мгновений, когда лицо бесстрастной мадонны с фрески нашло свою почти точную копию на пергаменте, София ощутила странное чувство единения. С этими каменными развалинами, полными грязи и пыли, но пронизанными небывалым по своей красоте солнечным светом. С юным художником, речи и жесты которого невозможно было предугадать. Вот и сейчас, к чему он создал эту зыбкую связь между ними, почему позволил так открыто наблюдать за таинством рождения рисунка? Ведь Софи всегда считала, что любой художник ревностно охраняет свое личное пространство во время работы, не позволяя случайному взору упасть на еще незаконченное творение.
Ответ пришел быстро, вырвавшись откуда-то из ее собственного сознания и опаляя своим жестким сарказмом. Просто Витто не вкладывал никакого особенного смысла в свои действия. Он только лишь разместился поудобнее, а к взорам, должно быть, уже привык, будучи учеником, который, быть может, по сто раз на дню показывает мастеру свои работы.
«Глупая. Глупая Софи.»
Усмешка, прозвучавшая в голосе Витто, вмиг вывела ее из раздумий. И пусть Софи сама понимала, что немного переусердствовала с лиричностью описания «музыки ночи», ее натура взяла верх, полыхнув огнем упрямства в темных глазах.
- Каждый заостряет свое внимание на том, на чем желает сам, - невозмутимо произнесла девушка, отвечая не столько на смысл сказанных художником слов, сколько на эту самую последнюю нотку иронии, мелькнувшую в его тоне. – Даже я, прожив здесь всего лишь шесть дней, смогла услышать многое, помимо пьяной брани.
Как один синьор умудрился притащить своих друзей под балкон возлюбленной девицы и спеть ей серенаду. Правда, слегка перестаравшись, и вызвав не столько радость у любимой, сколько взрыв негодования у ее соседей, но тем не менее. Слышала я и мерную поступь часового, и торопливые шаги какой-то леди, ее жаркий шепот, на который откликался мужской голос. Едва различимую мелодию, доносившуюся из ближайшего кабачка. Или как, бывало, грустно завоет чей-то пес. А под утро, когда небо уже чуть бледнело, подсвеченное золотистой полосой скорого рассвета, неужели вы ни разу не слышали трель жаворонка? Ну, или хотя бы, -
тоном: «раз вы такой неромантичный», - чуть осипшие со сна, голоса торговцев, что в предрассветную рань уже везут свой товар на рынок? Все это я узнала за шесть ночей, а вы прожили здесь всю жизнь.
Софи закончила свою речь, не удержавшись от победных ноток в голосе. Впрочем, она искренне считала, что вполне могла себе их позволить. Ибо девушке отчего-то была неприятна мысль, что Витто мог посчитать ее экзальтированной, глуповатой аристократкой, чей романтический взор не видит вокруг себя реальной жизни. И сейчас София была вполне собой довольна, считая, что смогла развеять это впечатление, показав, что и в реальной жизни, в реальной ночи, есть много чего, что не отмечено «грязью».
- Темнота освобождает, - медленно повторила девушка. – Только вот на ощупь и на слух невозможно написать картину. Равно как не поможет в этом и темнота, нужен свет, который приносит с собой все те скучные вещи, только что вами перечисленные. – Софи уже и сама не знала, спорит ли она с Витто или противоречит сама себе. – Если вы не увидите то, что всколыхнет все ваши чувства, какое может быть вдохновение? Получается, что для него все же нужен именно свет… Кстати, о вдохновении и ваших вопросах, заданных чуть раньше. Вы правы, в него я верю. Но все же оно и любовь – различны по своей сути, не находите? Хотя бы потому что вдохновение не может предать. Оно может лишь покинуть вас на время, и все равно - останется только вашим, неизменным и зависящим от вас. Тогда как ценность любви и ее сила, очень часто переменчива и колеблется от хорошеньких глазок или сладких речей. И нередко тот, кто вчера страстно любил одну, завтра будет распаляться в не менее пылких речах перед другой. Вот главная причина, почему я не верю в безграничную силу любви. В том, в чем возможно столь частое непостоянство, силы быть не может.
Она скользнула взглядом по каштановым кудрям и краю гладкой, совсем еще мальчишеской щеки, перепачканной пылью. И подумала, что пройдет всего пару лет и этот безобидный ученик художника сам будет обольщать с десяток дам за вечер, быть может разбив не одно наивное сердечко.
Но в тот же миг, как София допустила эти мысли, Витто как-то сник, даже плечи его опустились. И девушка заволновалась, уж не принял ли он ее слова на свой счет? Ведь мысли художник прочитать никак не мог.
Однако, Софи тут же успокоилась, поняв, что эта перемена вызвана не ее, а его собственными речами.
Девушка невольно чуть поддалась вперед, с интересом слушая о жизни юноши и не смогла сдержать легкую, понимающую улыбку, когда в голосе Витто зазвучали хвастливые нотки (что, правда, контрастировали с общим жалобным видом). Но она тут же постаралась ее спрятать, когда художник неожиданно обернулся и встретился с ней взглядом. А Софи тем временем подумала, что Витто действительно есть чем гордиться.
Она сама всю жизнь жила в достатке, и если в ее прошлом были какие-то расстройства и неприятности, то виной тому, зачастую, были ее собственные детские шалости. Однако, она никогда не задумывалась о том, где взять деньги на еду или на новую пару обуви, и ей не надо было беспокоиться о прохудившейся крыше своего дома. Юная леди Сорренто ни разу не держала в руках ничего тяжелее… тех самых камней, уже забытых героев сегодняшнего дня. И за всю жизнь она самостоятельно не заработала ни одной монетки.
- Ваша семья, должно быть, гордится вами, - уверенно произнесла девушка, а в следующую минуту с удивлением наблюдала как Витто, вновь не заботясь о больной руке, развернулся к ней лицом и произнес речь о своем мастере, вовсе не ту, признаться, что ожидала услышать Софи.
Ведь у юноши был такой шанс расписать свои страдания и зверства маэстро во всех красках. Вместо этого он словно бы оправдывал его, пусть излишне театрально, но девушка почему-то не сомневалась, что таковы его истинные мысли.
- И как же зовут этого вашего гения с нестабильным характером? – спросила она тоном, в котором интерес в равной степени смешивался с лукавством.
Быть может, когда она вернется в свой временный дом, то сможет поспрашивать матушку, либо же кого-нибудь из слуг, или даже саму больную, коль повезет застать ее в более-менее хорошем настроении, про этого мастера.
Хотя Софи сама еще не понимала, зачем ей это нужно.
- Только как же вы собираетесь заканчивать набросок, если столь невежливо повернулись к фреске спиной? – шутливо спросила девушка, понимая, что Витто вовсе не намерен менять своего нового положения. Более того, кажется, он был настолько поглощен созерцанием наброска, что забыл обо всем на свете.
- Простите, но я так не могу, - вдруг произнесла Софи, быстро поднимаясь и, аккуратно переступив скрещенные ноги Витто, отступая чуть в сторону. – Странно поддерживать разговор, смотря на человека сверху вниз. При том, что мы здесь совершенно одни, и по возрасту практически ровесники.
Произнося все это, Софи, с самым деловитым видом стягивала сукно с лавки пока оно, завернувшись, не упало на пол рядом с Витто, взметнув облачка пыли. Довольная результатом, девушка не раздумывая разместилась прямо на полу, рядом с юношей, оказавшись с ним лицом к лицу. Она села немного вполоборота, удобно подогнув под себя ноги и оперевшись правой лопаткой о скамью. Согнутое колено юноши почти касалось светло-зеленой юбки ее платья, но девушка была рада, что теперь имеет возможность разговаривать «лицом к лицу», раз уж Витто лишил ее возможности наблюдать за его работой.
Где-то на улице громыхнула телега, ударившись колесом обо что-то. Послышалась приглушенная ругань. Девушка вздрогнула, но вовсе не от грубых слов, которые и не разобрала то толком, а от того, что звуки с улицы как будто вернули ее к реальности. Софи взглянула на фреску, затем перевела взгляд на полуразрушенную крыши и улыбнулась своим мыслям.
- Если немного напрячь воображение, то получится представить, что мы сейчас в той самой Башне Долоре, - Софи оторвалась от созерцания унылых сводов и посмотрела на Витто. – Вам знакома эта печальная история?

офф

Медленно, но верно (с) 🐌

Отредактировано Sophia Kastellany (2017-08-14 09:17:39)

+2

13

Удобнее устраивайтесь, монна,
Нас ждет поистине волшебный теплый вечер!
Легенды, сказки, башни и драконы...
Пока бандиты не попались нам навстречу.

Голова все-таки получилась великовата...
К этому неутешительному выводу ученик великого живописца пришел спустя пару минут внимательного разглядывания опуса, сотворенного его уверенной рукой. Уверенной, но в художествах еще вовсе не такой умелой, как хотелось бы и маэстро, и ему самому. Да уж, мастер раскритиковал бы этот сомнительный шедевр в пух и прах, смерил бы Витто укоризненным взглядом, мол, "я же тебе это сто раз показывал", а потом отобрал бы грифель и парой четких линий исправил бы ученический набросок до неузнаваемости. Такое случалось нередко, но сейчас подмастерье вовсе не переживал насчет грядущей критики - которую, кстати, всегда воспринимал тяжело, хоть и старался этого не показывать. Маэстро не суждено увидеть этот набросок уже хотя бы потому, что он, конечно, никакую фреску зарисовывать не просил. Нигде и никогда, кроме пространства буйной фантазии Витто, создавшей этот миф только несколько минут назад для единственной очаровательной слушательницы.
Кстати, много ли она вообще понимает в живописи и в графике?
Сидя к девушке спиной, подмастерье не сомневался в том, что взгляд ее живых поблескивающих глаз то и дело пробирался над его плечом и устремлялся к пергаменту. Он намеренно позволил ей это, да и рисунок, в конце концов, был вовсе не так уж плох. Мнение маэстро тут не в счет - не всем же быть гениями, одаренными свыше и обладающими безупречным пространственным мышлением? Кто-то, например, виртуозно булочки печет в печи. Или на ферме доит коров. Овец стрижет, в конце концов...
Мысли Витто слегка сбились с курса и отправились по другому руслу: теперь он мучительно соображал, доводилось ли этой изящной миледи с белыми ручками хоть раз доить корову или печь булочки. А стричь овец? Хотя бы ради забавы?
- Это не его, случайно, соседи той девицы пришибли подковой? Ну, не того, с серенадами? - Рассеянно поинтересовался Витто, медленно поднимая взгляд на Софи и придавая ему вопросительное выражение. - А то что-то такое я слышал. Явился один кавалер под окно к своей возлюбленной, чтобы разбередить ее сердце и душу усладить своим пением... и надо же такому случиться, что соседом объекта его воздыханий был кузнец, который, недолго думая, возьми и урони на голову незадачливого певца подкову! Свеженькую, только что с наковальни! - Живописно представив себе эту картину, подмастерье захихикал, но быстро справился со своим весельем и сумел даже слегка его унять, навешивая на лицо вид серьезный и даже озабоченный судьбой несчастного романтика. - Говорят, след от подковы у него так на лбу и остался, как будто бы его конь лягнул. Да так метко! Но, - мальчишка развел руками, в том числе и той, которая считалась покалеченной, - собственными глазами не видел, а потому, миледи, и вас тоже зря убеждать не стану.
Остаток пламенной речи девушки Витто выслушал молча, по-прежнему крутя в руках пергамент, то и дело внося незаметные коррективы в свой набросок, делая штрихи отчетливее, а плавные лини - чуть тверже. Со своими комментариями он решил больше не навязываться, ведь в нежном девичьем голосе неожиданно прозвучали стальные нотки, будто она готова была до последнего отстаивать свой идеализированный взгляд на мир и не на жизнь сражаться в словесной баталии за свой возвышенный романтизм.
"Разговоры торговцев поутру она, может, и слышала", - размышлял про себя Витто, вскидывая взгляд и украдкой рассматривая одухотворенное личико Софи сквозь упавшие на глаза пряди кудрявых волос, - "да вот только ни слова, я уверен, не разобрала. Иначе уж не восхищалась бы тем, о чем вещают их "чуть осипшие со сна" голоса!.."
Но к чему разочаровывать эту прелестную молоденькую леди, которая, обитая в совершенно другом мире, с таким воодушевлением описывала то, о чем понятие имела только самое отдаленное? Зачем разубеждать ту, что так запросто на равных общается с простым подмастерьем, с мальчишкой, в ее понимании, без роду и племени? Простая жизнь простых горожан, бурлящая вокруг нее в новом городе, казалась ей чем-то удивительным и едва ли не сказочным не в последнюю очередь потому, что сама она принадлежала к совершенно иному миру, а те же осипшие торговцы были для нее будто посланниками с другого конца света, диковинными и оттого заслуживающими восхищения, даже если сами по себе они ничего восхитительного не представляют - если, конечно, взглянуть на них объективно.
И Витто как раз-таки был объективен. И к торговцам, и к исполнителям полночных серенад, от которых за версту разило крепким вином, и к грустно воющим псам, которых хозяева кормят через раз, а то и вовсе колотят палкой за тот самый вой. Иначе почему он смолкает так резко, завершаясь нередко сдавленным взвизгиванием?
Но делиться всеми этими глубокомысленными соображениями с собеседницей подмастерье не стал, предоставляя слово ей и только размеренно кивая головой в такт ее складной речи. Голосок у девушки был очень приятный - нежный и мелодичный, так почему бы не послушать, что она говорит?
Однако в конце Витто все же не сдержался и, отложив рисунок на край сукна, уперся ладонями в свои колени. Вскинув голову, он с легким прищуром всматривался в лицо Софи, будто пытаясь сообразить, лукавит она или нет.
- Миледи, любовь в вашем толковании так ветрена и переменчива, а вдохновение - будто незыблемая крепость! Серьезно, крепко, неизменно. Так почему тогда, скажите, живописцы да скульпторы так часто лишаются рассудка, заливают свои горести вином, что похмельнее, и кончают жизнь в безвестности? Вы разве о таком не слышали? Бывает в этом мире всякое, - Витто философски развел руками и поджал губы. - И с теми, кого муза сначала поцеловала, а потом оставила, ничего доброго обычно не случается. Вдохновение, кстати, можно считать романом с музами! Та же самая любовь - ветреная и непостоянная, так строго вами критикуемая...
Ловко вывернув трактовку в желанную сторону, ученик изобретателя просиял самодовольной улыбкой, которую даже не стал скрывать. Вместо этого он опустил взгляд к наброску и будто бы ему адресовал этот мимический жест. Как если бы набросок в самом деле заслуживал называться гордостью начинающего творца.
Ой, ладно, не так уж скверно и вышло... Ей, кажется, даже нравится.
Пусть Витто и не мнил себя выдающимся художником, прекрасно понимая, что живопись - не самая сильная его сторона (в отличие от проектирования, идей и чертежей), но похвалу никогда отвергать бы не стал. Может быть, это - еще одна причина того, что миледи было позволено подглядывать ему через плечо? Очень вероятно, однако теперь набросок уже был отложен в сторону, а взгляд подмастерья - устремлен на сидящую на скамье собеседницу. Когда она спросила об имени маэстро, юноша на миг замешкался. Сказать настоящее имя или сочинить что-нибудь на ходу? А что, если она захочет его отыскать потом? Услышит, например, где-нибудь жалобы на эдакого ушлого воришку, который сперва продал отрез сукна - того самого, на котором она сейчас восседала, - а потом сам же его и умыкнул? Вспомнит о встрече в этих развалинах, назовет имя маэстро и приведет гвардейцев прямо на порог мастерской?
Хм... Но что, если она будет разыскивать его совсем с другой целью? С противоположной?
- Маэстро зовут Николло де Ланца, - выдал Витто, безоговорочно принимая решение в пользу откровенности и куда более заманчивой ситуации, когда Софи станет разыскивать его, чтобы наградить за помощь или хотя бы просто навестить, а не натравить на его след ищеек. Второй шанс был куда более вероятным, но в первый верить хотелось больше, а подмастерье всегда был мечтателем. - Все в Лирэфии знают его имя. И даже во всей Орллее! Те, кто интересуется живописью и изобретательством, я имею в виду.
А в Лирэфии - все поголовно, от ценителей искусства до склочных торговок-зеленщиц, постоянно ворчащих и негодующих, когда у них на глазах из двери мастерской вдруг начинает валить дым или раздаваться подозрительные шумы, или верещать какие-то животные и птицы, или как безумный хохотать подмастерье... Да мало ли у них причин для ворчания! Ясно одно: спроси их об изобретателе, и отзыв последует самый живописный и красочный, - хватай кисть и только успевай запечатлевать сей незабвенный образ, превращая словесный портрет в самый что ни на есть настоящий!
Кроме имени, собеседница не спросила никаких подробностей о мастере, и Витто задумался, стоит ли дополнять и без того приукрашенное описание новыми деталями. Рассказать, что его "зверский" наставник проектирует механизмы, непостижимые для заурядного ума? В сообразительности этой аристократки сомневаться не приходилось - она уже успела продемонстрировать недюжинную смекалку за время их общения, - но подмастерье был твердо уверен в несовместимости женщин с техникой, и от этого своего убеждения не готов был отступить даже ради самой миловидной и очаровательной из дам. И на то были свои основания! Например, одно время в мастерскую захаживала смешливая хорошенькая девушка, которая вплетала в свои длинные рыжие волосы белые ленты. Она была дочерью самого Его Сиятельства, графа Лореншира, и появлялась в обители художника-изобретателя, конечно же, тайком. Но если бы кто-то приложил ухо к дверной створке и услышал, какой бедлам она учиняла в мастерской одним только своим присутствием, никаких сомнений бы не оставалось: бывать там для нее в самом деле опасно. Пританцовывая на ходу, перемещаясь от одной стены к другой, щебеча и смеясь, прелестница то и дело что-то роняла, разливала, опрокидывала, разбивала... Могла и отвлечь маэстро, вдохновенно вещающего о цели очередного изобретения, каким-то пустяком - например, заявить, что у него на щеке чернильная клякса, и начать усердно оттирать ее своим белоснежным носовым платочком. Представить Софи в антураже мастерской Витто как-то даже не додумался, но в том, что с механизмами они будет дружна не больше, чем Лукреция Грациани, он не сомневался.
Поэтому и распространяться о маэстро он больше не стал. В конце концов, он назвался учеником художника, а не изобретателя. А о художествах рассказывать особо нечего - пишешь себе картины, пачкаешь холст, собираешь восхищенные вздохи заказчиков. Делов-то.
К тому же, Софи уже перевела тему разговора. Витто только раскрыл рот, чтобы заявить, что набросок уже закончен, но не успел вымолвить и слова: девушка тут же поднялась на ноги и увлеклась странным занятием, ухватившись за край сукна и затеяв с ним отчаянную борьбу. Юноша уже собрался подняться и помочь ей в этой неравной схватке, все еще не до конца понимая, что она задумала, как вдруг удача улыбнулась белокурой упрямице, и победа осталась за ней. С видом торжествующим и явно довольным девушка разместилась здесь же, на пыльном полу церкви, укрытом вконец перепачканным сукном. Она оказалась совсем рядом с Витто; подол ее шелкового платья лег красивыми складками и едва не накрыл колено подмастерья. Тот только и мог, что растерянно хлопать глазами, переводя взгляд с этого самого подола на довольное лицо Софи и обратно.
Прежде он чувствовал себя хозяином положения, но сейчас его ненадолго будто выбили из седла, сместили с поста руководящего ситуацией, и это порядком озадачило. К тому же, будучи честным с самим собой, Витто признал, что не ожидал шанса рассмотреть личико девушки так близко и подробно. Но ведь вот оно, прямо перед его собственным - только чуть-чуть голову повернуть! Свежая сияющая кожа, правильные черты лица, четкие линии бровей, хорошенький тонкий носик и губы, слегка изогнутые в блуждающей улыбке - она одновременно напомнила мадонн с холстов мастера, кожу которых он писал своим особенным, только недавно изобретенным приемом - сфумато,- придавая ей неуловимое мерцание. Но вместе с тем она была живой, а не замершей, как красавицы с портретов - ее прекрасное лицо было живым, мимика менялась, ресницы трепетали, глаза поблескивали и ярко выражали эмоции - всего этого не могло быть на статичных картинах. Но "всё это" внезапно вторглось в личное пространство Витто и оказалось слишком близко; ему потребовалось с полминуты, чтобы взять себя в руки и побороть замешательство - до этого он лишь моргал и вскидывал брови.
На помощь из затруднительной ситуации пришла сама Софи: с мечтательным видом она спросила о какой-то истории, и Витто в ответ на ее вопрос отрицательно покачал головой.
- Я впервые слышу об этой Башне, миледи. Прошу простить мое невежество, - он усмехнулся, постепенно возвращаясь к своему настроению и привыкая к близости прелестной юной девушки, которую теперь уже разглядывал вполне уверенно и беззастенчиво. Но, конечно, не преступая никаких приличий. Он всматривался в ее лицо и разглядывал руки, спокойно сложенные на коленях. Смотрел на подол светло-зеленого шелка, отмечая, как живописно легли его складки. Вот если бы задрапировать таким фон к портрету той светловолосой монны, которую маэстро писал на днях... Бьянка, кажется?.. Витто попытался вспомнить лицо натурщицы, что обнаженной позировала перед маэстро, но, когда точеную шейку нимфы в его воображении вдруг увенчала голова его белокурой собеседницы, а не Бьянки, щеки подмастерья вдруг залились жарким румянцем, и он будто невзначай провел по скуле тыльной стороной ладони - будто это могло скорее унять приливший к лицу жар.
- Вы не расскажете мне, о чем там речь? Послушаю с огромным интересом, печальные истории просто обожаю, - выпалил Витто, все еще потирая щеку и отворачиваясь в сторону двери. Благо, повод для этого нашелся: с улицы донесся шум, и мальчишка навострил уши, моментально оценивая обстановку. Но повода переживать не было: брань и обрывки разговора не затрагивали ни воришку, ни украденное добро, так что подмастерье вновь расслабился и приготовился слушать. Между делом он бросил взгляд к окну, из которого до сих пор струился дневной свет, хоть и чуть приглушенный закатными тонами. Нет, уходить еще рано, стоит дождаться первых сумерек. И почему бы не скоротать время за славной историей, еще и в таком сладкозвучном исполнении?
Витто окончательно повернулся лицом к собеседнице и, сосредоточенно порывшись во внутреннем кармане своего камзола, извлек оттуда слегка помятый, но чистый пергамент. Сменив положение, он согнул одно колено, подведя его ближе к груди, и разгладил на нем пергамент. Теперь Софи не могла видеть, что появляется под грифелем юного художника, а он, будто окончательно позабыв про увечную правую руку, принялся вновь выводить линии, время от времени вскидывая внимательный взгляд и цепляясь им за черты девичьего лица.
- История, миледи, пожалуйста, - деловито напомнил он, опять возвращаясь к новому наброску (старый, кстати, он убрал в тот же внутренний карман) и увлеченно шурша грифелем по пергаменту.

ОФФ

Я не знаю, откуда все эти буквы, миледи, так получилось само! :D
И бандитов решил отсрочить, пока на улице не стемнело, да и вы так удобно устроились)

Отредактировано Vittorio Vestri (2017-08-18 22:20:18)

+1


Вы здесь » HELM. AUREA TEMPORIBUS » ФЛЭШБЕКИ/ФЛЭШФОРВАРДЫ; » Я знаю короткий путь!