HELM. AUREA TEMPORIBUS

Объявление






Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HELM. AUREA TEMPORIBUS » ФЛЭШБЕКИ/ФЛЭШФОРВАРДЫ; » "Разборки на Вустерской площади"


"Разборки на Вустерской площади"

Сообщений 21 страница 32 из 32

1

НАЗВАНИЕ
"Разборки на Вустерской площади"
http://s2.uploads.ru/t/iVu1k.gif
http://sg.uploads.ru/t/2m91F.gifhttp://s1.uploads.ru/t/zvUu2.gifhttp://s7.uploads.ru/t/m0HU8.gif
УЧАСТНИКИ
Кристиана Ларно, Аделина Миддлтон и Адемар де Мортен
МЕСТО/ВРЕМЯ ДЕЙСТВИЙ
2 июня 1443 года, Хайбрэй, столица, дом на Вустерской площади
КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ
Поздним вечером, после солнечного хайбрэйского денька, отделавшись под благовидным предлогом от своего сопровождения в виде даже камеристки, сев в закрытый экипаж инкогнито, леди Мидейвелшира отправляется в гости к своей подруге, Кристиане Ларно, с целью... определенной. Кристиана давно ждет подругу, как полагается, но кто же знал, что их приятное времяпрепровождение будет вопиющим образом прервано в самом разгаре?

Отредактировано Adelina Middleton (2017-07-10 20:19:23)

+1

21

Беда – то, что способно объединить меж собой людей, ничем другим не связанных, а, иной раз, способно разъединиться самых близких. Вот и сейчас, покашливая от дыма, бьющего прямо в нос, забивающего легкие, девушка с остервенением лупила тканью по пламени, не жалея ни гладкие свои, холеные руки, ни аккуратно подстриженные ноготки, ни даже подол дорогого шелкового платья, а ведь шелк легко и быстро портился от жара и моментально прожигался легчайшей искрой, на него попавшей. Один раз, зазевавшись, она позволила огню даже перебраться на свой подол, но тут уничтожила робкие языки, хотя все равно лишилась приличного куска ткани, выжженного жадным пламенем.  К счастью для дома, де Мортен быстро включился в процесс, должно быть, логично рассудив, что ругань-руганью, убийства-убийствами, а полночный пожар на всю площадь, который легко перекинется на близстоящие дома, это уже все-таки перебор. Но то, что она позволила иному занятию полностью себя захватить, совсем не означало забывчивости или прощения. Нет, Аделина ничего не забыла и не простила, и саднящая царапина на шее болезненно напоминала о себе при каждом движении, достаточно резком, шейными мышцами. И вот сейчас, когда пожар был потушен, она разжала пальцы, выпуская из них уже неподвластный восстановлению плед, и продолжала смотреть на черное пятно на полу, точно завороженная, обтирая влагу с лица, тем самум, только сильнее развозя по нему копоть. Ее чистое, нежное лицо сейчас было разукрашено неровными серыми разводами, но Аделина того не знала, пока что, и совершенно не беспокоилась. Грудь, затянутая в корсаж, часто и взволнованно вздымалась, а пальцы суетливо и нервно перебирали подол. В воздухе скапливалось неловкое молчание…
- Отец знает? – она развернулась на носках туфелек так быстро, что подняла целую стену сажи и пыли собственным подолом, охваченная внезапно ужаленной ее насущной мыслью. И уставилась, гневно сверкая глазами, на де Мортена, который стоял совсем рядом, на расстоянии меньше, чем вытянутая рука мидейвелширки. Куда подевался страх? – Туда, куда девался всегда, когда от братьев своих ловила она похожий, виноватый, взгляд, который тут же давал почувствовать, что былой противник пасует, уступает, самое главное, моральное, а уж физическое превосходство тут не важно. Она почувствовала свое превосходство, уступать которое вновь была не намерена, и предоставив Кристиане разбираться со служанкой, буквально «поперла», как таран к королевским воротом, пользуясь этим временным преимуществом. – Нет? – взлетела вверх тонкая рука, будто собиралась отвесить пощечину мужчине, но замерла перед его лицом сжатым кулачком, с выставленным указательным пальцем. Лицо ее, такое хорошенькое и в гневе, сделалось по-своему и жутким, и еще более красивым в этом напряжении раздражения и высокомерного командования. Точно и не было ничего здесь, а вернулась в старые времена, когда, пятнадцатилетняя, точно так же с гонором и командирскими нотами грозила Адемару не рассказывать ни в коем случае о их находке в том овраге, за садом.  – Я прощу вот это все, но… – понизив голос, она почти шипела, как змея, продолжая вызывающе держать этот палец вертикально прямо перед его лицом, - … ни слова отцу! И матери! И вообще кому бы то ни было! А еще я хочу знать немедленно, - кулачок разжался и с глухим звуком хлопка раскрытой ладонью ударил в грудь дяде.  -  Какие такие гнусные сплетни и кто смеет обо мне распускать? – возможно, со стороны Кристиане происходящее казалось, мягко говоря, странным, но у леди Миддлтон была своя мотивация. Хотя внутри все еще трясло, а стоять в такой близости от того, кто совсем недавно был готов ее убить, была до холода в душе страшно, но чем-то это напоминало падение с молодой, плохо объезженной лошади. Упасть – еще не так страшно, это лишь полбеды, но нельзя показать той, что тебя это падение испугало, сломало, что теперь ты ее боишься, иначе больше никогда она не позволит тебе быть в этом тандеме главной. Вот и тут, хотя тряслись поджилки, а в руках не было никаких гарантий, что мужчина полностью успокоился и не вернется к прежнему состоянию, но из упрямства своего она не могла спасовать, не могла снова показать, что ему удалось ее запугать. Ну уж нет! – Сядьте! – почти приказной возглас. – И говорите же! - казалось, что эта маленькая женщина сейчас вовсе вцепится ручками в дуплет возвышающегося над ней на целую голову графа и начнет его трясти, требуя желаемое.

Отредактировано Adelina Middleton (2017-07-28 17:21:14)

+2

22

Один короткий взгляд.
Один короткий взгляд – пересекающийся с взглядом Кристианы, застывшей у двери – и темные брови графа резко и хмуро сходятся к переносице. Он читает в ее взоре внезапно озарение, хотя не понимает еще умом – чего именно, но внутренний голос всегда безошибочен в этих вопросах, если его слушать. Де Мортен не слишком с ним ладит, но сейчас чувствует как горячая волна пробегает от макушки до пят. Что то в этих расширенных зрачках ее подсказывает ему, с чего такая реакция. Внезапное озарение.  И он моментально испытывает сильное желание спрятаться как можно дальше, не внешне – внутренне. Запихать уязвимую душу так глубоко, как только возможно, потому что если догадка верна на самом деле – отныне он в полной власти у этой белокурой женщины. И потому он хмурится и поджимает губы, глядя в ответ на нее. И резко дергает подбородком в сторону, словно предостерегая от чего то… чего то опрометчивого. Слова. Дела.
Особенно слова.
Сколько лет минуло? Ей было пятнадцать, потом семнадцать, потом девятнадцать – и сейчас уже двадцать три. Но это была тайна, которая всегда хранилась от самой леди Миддлтон настолько надежно, насколько было возможно. И вот сейчас он сам едва не раскрыл все карты… а может раскрыл?  Он еще не получил никакой осознанной реакции от подруги. Но с другой стороны вровень со страхом внутри угнездилось что то сродни облегчению. Если раскрыл, в этом какое то свое блаженство – больше не надо молчать и гадать, ловить взгляды, фразы, жесты. Не надо ждать приговора, потому что он вынесен и озвучен. Либо да. Либо нет.  Но что же тогда так трудно даже вздохнуть, будто давит что то на грудь со всех сторон темное, густое, неумолимое? Нет. Знать я не хочу. Не хочу. Надежда бывает жестокой, но все же всегда лучше беспросветной истины. С нее хочется жить. Хочется верить.
На этой мысли он нервно вздрагивает, когда слышит ее голос. Переводит растерянный взгляд то на ее лицо, то на палец перед своим носом.  Она удачно выхватила момент, и он не может это не признать с запозданием. Злость еще не ушла, не улеглась полностью, но он был душевно еще раскрыт и потому уязвим, а запал на гнев пропал. И в голове живо всплыла картинка из прошлого как наяву, когда она стояла вот так же перед ним в темной садовой аллее заброшенного парка и требовательно выговаривала сохранить тайну ото всех, иначе больше никогда и словом с ним не перемолвится.  Адемар даже моргнул несколько раз, поглощенный видением.
- Нет, - глухо и не слишком уверенно ответил он на ее первый вопрос, хотя не был уверен что ответ ей вообще нужен.  Да и не знал на самом деле, известно ли об этом Гордону Миддлтону, потому что узнать прежде не удосужился – не до того было. Вспышка ярости и ревности застлала глаза. Он смотрел на нее сверху вниз и если бы мог, как конь бы жал уши к голове и храпел, разрывая землю копытом, но не двигался и молчаливо позволял командовать этой миниатюрной изящной женщине, говоря с ним в таком тоне. Это жутко раздражало мортенширца. Гнев то и дело вспыхивал красной пеленой снова, но огниво внутри пропало и этого не доставало уже, чтобы снова потерять контроль. Он лишь хмурился, раздувал нервно ноздри и с силой стискивал собственные губы в узкий росчерк полосы.  Стоически удержался, когда пришелся удар в грудь. Мало было гнева сейчас, когда чувство вины стало сильнее. Но хотя длинные жилистые пальцы резко сжались в кулаки, когда она его толкнула, граф продолжал молчать.  Аделина никак не желала понять одного – он хотел теперь только забыть, заставить себя забыть вообще об этой истории, которую услышал. Не вспоминать ни имени, ни жестких фраз – все еще режущих без ножа. Но она была безжалостно неумолима, продолжая требовать и требовать. А он только хмурился и хмурился сильнее.
- Довольно! – он моментально перехватил ее запястья, стискивая. И замер так с ней в этой напряженной позе, из которой легко перейти как к жарким объятьям, так и к смертельной хватке, которая была уже совсем недавно. Но он лишь прижал ее к себе вот так, держа за запястья  - на секунду, не больше. Твердо посмотрел прямо в глаза, как подчеркивая это сорвавшееся требование. И отпустил. – Позвольте Кристиане обработать вашу рану прежде. – глухо. – И тогда я отвечу на ваши вопросы, если вы пожелаете слушать. Леди Ларно, - он поднял взгляд на соседку, и этот взгляд дался ему труднее всего. Перед ней – ни в чем не повинной – у него не было оправданий. – Я прошу вас… - запнулся – прошу вас простить меня за эту безобразную сцену. Я… компенсирую все вам… все затраты. Простите меня…. если можете.

Отредактировано Ademar de Mortain (2017-07-28 17:57:13)

+2

23

Кристиана продолжала смотреть на Аделину взглядом, которым старшие обычно смотрят на своего ребенка. Любимого. Дорогого. Очаровательного. Радующего взгляд. И на того, кто совершает невинные глупости, пока не причиняющие никакого вреда окружающим, но характеризующие эту инфантильность ребенка.
Аделина была очаровательна. И еще более очаровательна в своем незнании. Оно горело на ее милом личике огнем. Разливалось пожаром на щеках. И ничего, ни испачканные руки, выбившиеся пряди из прически,  ни даже сильно испорченное дорогое шелковое платье не могли уменьшить это очарование, которым была переполнена эта живая женщина, светящаяся изнутри чем то волшебным. Если Кристиану можно было сравнить с орлевинской толстостенной вазой из горного хрусталя. Монолитной, словно один кусок льда, через который едва могло пробиться солнце, лишь отдаленными бликами и светом, напоминающим, что где то оно обязательно должно быть, то Аделина была как яркий ночной фонарик. Лучезарный, манящий, спасительный и ничего в окружающем мире не могло погасить ее огня. По крайней мере, Кристиана на это надеялась.
Так что на самом деле все же произошло? Кристиана вдруг поняла, что на ее лбу выступила испарина и она устало провела ладонью по вспотевшему лбу. Нет, страх, гнев, не понимание никуда не ушли. просто внезапное озарение слегка притупили их. очень сложно оставаться целостной, единой, когда в тебе. как в ведьминском котле намешано столько всего.
Леди Ларно даже с завистью посмотрела на этих двоих, продолжающих самозабвенно выяснять отношения. Они то были цельными. Аделина в гневе. Адемар на пути к раскаянию и стыду. А она... она ощущала себя разбитой. Вдребезги. Не была способна вот так легко перемещаться от одной очень сильной эмоции к другой. хотя бы потому что, то самое чувство, что светилось в глазах Адемара ей не было знакомо. Точнее знать она о нем знала, как художник. эксперт, теоретик, могла предугадать, почувствовать, но не у себя. Не в себе. Это оно было способно колебаться. словно чаши весов у цирюльника. От любви до ненависти. От слепого обожания, да алчущего стремления задушить собственными руками.
Понимала ли она Адемара? Да. Соглашалась ли с ним? нет.
Кристиана знала одно. Каким бы эгоистичным и расчетливым не было ее отношение к подруге, ее она обижать не даст. Не даст. Потому что та принадлежит ей. Как самый нежный собеседник. Как лучшая часть ее жизни на данный момент. Как спосительная тонкая нить связывающая ее с ярким и живым миром чувств и переживаний. Кристиана заново училась у Аделины жить. Жить и радоваться. И уж точно, Адемар со своим безумием ревности не должен был ей в этом помешать.
На пороге комнаты снова возникла Кэтти. Ни проронив ни слова поставила на стол ларец со всем необходимым, что Кристиана всегда возила с собой. Это был ящичек из маренго дуба, резной и очень крепкий, обитый серебряными пластинами с тайными замочками, которые отпирались несколькими нажатиями на определенные места. Происходил глухой щелчок и хранитель тайн отпирался, являя миру полость разделенную на десяток отделений в которых находились крошечные пузырьки и жестяные баночки со снадобьями, а так же небольшое количество чистой, аккуратно нарезанных кусков ткани.
Кэтти поставила ларец на стол и рядом кувшин с водой. Так же молча распахнула окна до самого конца, в надежде, что гарь расползшаяся по комнате быстрее выветрится. выхватила из рук Аделины испорченный плед, хотела забрать у Адемара его так же испорченный камзол, но передумала и одарив всех присутствующих осуждающим взглядом снова поспешила скрыться.
- Прошу вас простить меня за эту безобразную сцену.
Кристиана плотно сжала губы, все так же неподвижно стоя у дверного косяка. В ее взгляде было все. И осуждение, на грани с самым суровым порицанием. И медленно затихающие вспышки гнева. И самое главное, то, что он уже сам понял. она знает. она догадалась. Но, сейчас.. сейчас она промолчит и ничего не скажет, не выдаст его секрет. По своим собственным причинам. Потому что, быть может он заслужит у Аделины прощения. Быть может у каждого должен быть шанс?
Она молча кивнула ему головой.
- Рассказывайте... какую гадость сочинил мой брат, что бы очернить имя моей... подруги.
Кристиана не на минуту не сомневалась, что это Фредерик.

+2

24

- Фредерик сочинил? – неугомонная леди, разве что из юбки не выскочила, разворачиваясь, настолько быстро это сделала, но теперь уже в сторону подруги. Ее серо-зеленые, широко распахнутые глаза сейчас яснее всего говорили, какое удивление в ней породило это утверждение. Конечно, граф действительно несколько экспрессивен и импульсивен, это очевидно, но все же он не сформировал у нее впечатления того чудовища, которым его когда-то обрисовала Кристиана.  – Да какой бы ему с того толк! – порывисто воскликнула она, взмахнув руками и уронив их обратно на складки подола.  – Нет, нет, решительно, я отказываюсь верить, что это был он! – тот, кто знал бы Аделину так же хорошо, как Господь Бог, хотя к таким людям с натяжкой относилась лишь ее матушка, был бы в курсе, что талант не видеть то, что видеть не хочется, у этой юной особы был взращен и вскормлен во всей красе. Уже хотя бы то подтверждало это, что, чуткая и проницательная, способная по одному взгляду понять интерес мужчины к себе или иной другой особе, она с упорством слепого котенка не желала замечать все проявления того же интереса в исполнении своего дядюшки. Подсознательно, глубоко внутри было заточено это знание, но признавать его ей было невыгодно, и потому даже мысль допускать отказывалась о подобном. Аделина, подвижная, живая, добродушная, при всем этом имела вовсе немалую толику тщеславности.  Хотя, уезжая ко двору, она скорее бежала от своего горя, чем стремилась в высшее общество, но этот маленький демон тщеславия и гордыни уже тогда имел в потаенных мечтах свои планы. Что же удивительно, таких демонят имеют все женщины, все мечтают, только о разном. Если Кристиана, должно быть, лелеяла желание никогда больше не зависеть от мужчины, быть свободной, то вот Аделина мечтала выйти замуж. Но не просто выйти замуж, ее своенравная душонка тщила себя надеждой выйти замуж так удачно, чтобы все обзавидовались. Чтобы жених был пригож, богат, знатен, умен, но главное – не меньше, чем несчастный Раймунд, обожал ее и готов был потакать любым прихотям. Таким критериям не каждый подойдет, и пока что у Аделины появилось разве что одна-две кандидатуры, к которым она все еще присматривалась. Вот только отцу совсем не интересно было ждать, содержа кокетливую дочурку, любящую наряды и драгоценности, на своей шее, пока она придирчиво рылась в вариантах, он дважды уже пытался выдать ее за того, кого выбрал сам.  И потому то положение ее сейчас было особенно шатким, чего она, при своем ясном уме, не могла не понимать. Сейчас только де Мортен, ее дядя, был единственной надеждой удержать отца от третьего сватовства, которое, уж скорее всего, станет для нее и последним. Но на этого союзника было возможно опираться только лишь на крепких родственных привязанностях, не допуская даже мысли о любви иного толка. Нынешняя сцена серьезно пошатнула внутренние бастионы, за которыми в строгости хранилось прозрение, и оттого душе стало неспокойно, но Аделина, со свойственной ей беспечностью, наспех залепливала трещины искусно притянутыми за уши выводами, уводящими в сторону от очевидной истины, на том себя и успокаивая.
Ее внимание то было полностью поглощено бледной, еще не пришедшей в себя, Кристианой, то ускользало к дяде, чье раздосадованное, но одновременно виноватое выражение придавало уверенности.  Она никогда прежде, действительно, не видела за ним таких вспышек невменяемой ярости, зато очень хорошо знала, как легко одолеть его в любом диспуте, заставив чувствовать себя виноватым.  Еще в детстве девушка этим искусством овладело мастерски, и сейчас, вновь получив безотказное это оружие в руки, быстро успокаивалась, отходя от пережитого, поскольку больше угрозы от мужчины не предполагала. Любая женщина хорошо чувствует свою власть, даже если отказывается признавать причину, эту власть даровавшую, и самое главное – не перегнуть палку, распоряжаясь этим. Сейчас она перебирала в уме все ссоры, из тех немногих, что случались у нее с дядей прежде, понимая, что в этот раз, очевидно, где-то ее перегнула, и ей было крайне любопытно, где именно. Для этого сплетню нужно было получить в первозданном, либо же близком к нему, виде, чтобы обдумать и выделить возможные опасные моменты. Переиначить их, а потом написать отцу, ведь, кто первее скажет, тому и поверят. Улыбка тут же заиграла на ее лице, настолько чистая и незамутненная, словно не она несколько минут  назад находилась с мечом у горла, настолько обрадовал ее выбранный план.
- Так что же, дядюшка? – почти игриво обратилась она к мужчине, в мнимой покорности складывая руки друг на друга на коленях, когда опустилась на уцелевший стул, чтобы Кристиана могла осмотреть рану. Серо-зеленые глаза из-под длинных ресниц блестели нетерпеливым любопытством. – Вам рассказал эту историю граф Ларно? И что же он рассказал?

+2

25

Но граф не начал отвечать тут же. Он чувствовал в себе потребность присесть куда нибудь, потому что легкая ломота в коленях была предвестником слабости. Такое случалось, если ему доводилось вопреки обыкновению выплеснуть наружу слишком много эмоций, слишком много энергии душевной и сил. Поэтому мужчина отпихнул испорченный и уже упавший на пол в момент, когда он разжал пальцы чтобы схватить Аделину за руки, кафтан. Потом протянул руку, взял стоящий поодаль стул за спинку и подвинул к себе.  И только потом опустился на него, проводя раскрытой ладонью по волосам, чтобы убрать их с лица назад, на затылок. Мокрые черные пряди липли к коже, а он сам чувствовал как по спине начинает пробирать озноб, чем то напоминающий предлихорадочное состояние. С такими стрессами не будет слишком сложным и заболеть, свалившись с ног на ровном месте. Слишком насыщенными вышли для него последние полтора месяца, слишком много забрали сил и чувств. Но сейчас он и вовсе ощущал себя безжизненной пустой телесной оболочкой. Но и эту пустую оболочку ему не желали оставить неприкосновенной.
Фредерик… Фредерик… Фредерик…  еще чуть-чуть и впору обеими руками схватить за голову, зажимая уши.  Он всегда относился к соседу спокойно, без лишних эмоций. Принимал его как есть, и просто не рвался к тесному общению – избавляя себя тем самым от необходимости терпеть погрешности нрава брата Кристианы. Но сейчас одно это имя не давало ему успокоиться, снова поднимая  плотной багровой пеленой неукротимый гнев. От Кристианы логично было услышать это имя, в столь фамильярном обращении. Он ее брат в конце концов. Но то что и Аделина назвала его по имени, не укрылось от внимания. И граф сверкнул на племянницу потемневшими глазами в которых без труда читался не упрек даже – гневное возмущение. Такая демонстрация расположения – даже он не удостаивался подобного, и это ранило еще больнее. Выходит ли, что для нее он и вовсе не имел никакого значения в ее жизни, и правда все общение меж ними обусловлено лишь родственным положением и ее природно открытым нравом?  Если так, то глупее его человека не сыскать…
Граф прикрыл веки и провел по ним пальцами, словно убирая что то попавшее на глазное яблоко. Он и в самом деле устал, испытывая теперь лишь одно желание прежде всего – удалиться в Мортеншир, запереться в покоях и никого не пускать. И так провести неделю, а то и две – восстанавливая силы и душевное равновесие. Хотя вряд ли это удастся теперь, когда мысли о Фредерике Ларно и племяннице будут назойливыми мухами постоянно витать где то рядом.
- Не имел я личной беседы с графом Райтлендшира, - мрачно и неохотно ответил он на вопросы обеих дам. Всем видом мужчина не скрывал, что тема эта ему болезненно не по душе, но голос звучал ровно и без всплесков эмоций. Напротив – в нем точно и не осталось больше эмоций. Ровный безжизненный голос. Уставший потухший взгляд.  – И не могу уверенно говорить вам о том, он ли сочинил… или рассказал, - быстрой вспышкой затаенной обиды взгляд в сторону племянницы. У него все еще не было никакого мотива полагать, что история действительно выдумана, как предполагает судя по всему леди Ларно.  Но вспышка погасла быстро, мужчина вернулся к этому меланхоличному состоянию, оперев локти о колени и свесив кисти рук меж ними. Сейчас он разом утратил былую легкость движений и статность осанки, превратившись в тридцатичетырехлетнего, уже не молодого, человека и даже морщины на лице казались более глубокими.   – Я всего лишь прогуливался по саду, когда услышал как за пышными розовыми кустами звонко и громко переговариваются женщины. Я не стал бы слушать, - он поднял взгляд на Кристиану, точно оправдывался. Но это было правдой – всем его хорошим друзьям известно насколько безразличен мортенширец к сплетням и пустой болтовне, что говорить о тайном подслушивании. – Но услышал насмешку над фамилией Миддлтон и вынужден был прислушаться. Так и узнал, что весь двор судачит о том ныне вечером, что леди Миддлтон на недавнем пикнике… - на графа внезапно напал паралич. Он точно потерял голос настолько внезапно запнулся. Открыл рот. Снова закрыл. Нервно кашлянул. И сипло кое как выдавил. – уединялась с вашим братом, Кристиана.  Дальше слушать я не стал, но и к чему – и без того известно, что скажут дальше. Не так много что можно сказать… - он горько усмехнулся.  И уронил голову в подставленные ладони, покачав ею. – Какой позор… какой позор. Глупее, леди Аделина, вы еще не поступали... - он снова поднял лицо, взглянув на племянницу. Но вместо гнева на этот раз там была странная смесь глубокого огорчения и тоски. И снова покачал головой.

Отредактировано Ademar de Mortain (2017-07-29 16:50:52)

+3

26

– Нет, нет, решительно, я отказываюсь верить, что это был он!
Кристиана перевела взгляд с Адемара на Аделину и он был не просто строгим, а едким и даже раздраженным. она восхищалась жизнерадостностью и добротой подруги, но все имело свои границы. И уж она, Кристиана прекрасно их чувствовала. Где лежит та грань между доверием и верой в добрых людей и где находится детская наивность и глупость. Сейчас утверждения Аделины перетекали именно во второе.
О! Пикник! Значит ее подруга все таки столкнулась с ее братом. Рано или поздно следовало этого ожидать. И вот теперь... когда прозвучало упоминание о пикнике, та самая картина, с недостающими частями вдруг сложилась.
Сплетня. Едкая. Грязная. Способная замарать любое имя. Она, как обер-гофмейстенина прекрасно знала, как это делается и самое главное для чего. Перешла ли Аделина кому то дорогу, наступила кому то на больную мозоль, загляделся ли на нее чей то избранник или жених... или все таки Фредерик...все таки Фредерик, которому показалось, что Аделина не достаточно ласково посмотрела на него, не улыбнулась, не выказала восхищения. А он был такой... ради своей прихоти и минутного настроения бросить что то едкое, злое, и даже недостойное.
– Да какой бы ему с того толк!
Кристиана выдохнула через ноздри, как строптивая лошадь, желающая сорваться с места в карьер.
- Сядь...
В ее голосе зазвучало то самое холодное превосходство, которое она демонстрировала как обер-гофмейстерина при дворе.
- И внимательно выслушай. Третий раз я повторять не буду.
Третий... да... это был ее второй разговор о брате, с Аделиной. Первый был не совсем честным, но важно было не это, а то, что смысл, который она вложила в придуманный рассказ был не искаженным. Настоящим! И в нем, в этом разговоре Кристиана не солгала подруге ни в чем. Фредерик был самым опасным зверем, которому ни в коем случае нельзя переходить дорогу.
- Аделина... если ты не поняла... с первого раза... то мой брат совершенно не подходящая компания для любой незамужней барышни.
Слово "незамужней" было наиболее ярко выражено.
- Одно его имя и фамилия уже бросают тень на ту, которая окажется рядом с ним. И это не смотря на то, что он является мне родным братом.
Кристиана ни сколько не стеснялась присутствия здесь Адемара. Нет, она не очерняла сейчас своего брата. Не придумывала того, чего не было, а говорила лишь чистую правду. Горькую, неприятную и даже постыдную для нее. Но не озвучить и не открыться сейчас она не могла.
Отойдя наконец от дверного косяка и подойдя к своему ларчику со снадобьями и открыв его достала кусок чистой ткани, смочила его в прозрачной жидкости из флакончика. Подошла к Аделине и не ожидая ее разрешения, приложила ткань, стирая засыхающую кровавую струйку.
- Я запрещаю тебе подходить к моему брату. Я запрещаю оставаться с ним где либо наедине!
Кристиана сомкнула обе руки у Аделины на локтях и встряхнула ее, смотря в глаза.
- Фредерик зверь. Хищный. Опасный. Беспринципный. Без понятия чести по отношению к женщине.... Не смотри на меня так! Он может быть очаровательным на столько, что  бы ты почувствовала себя рядом с ним в безопасности... но это все иллюзия! Самая опасная иллюзия! И когда ты расслабишься, почувствуешь себя самой очаровательной и бесподобной в его глазах, он окунет тебя в самую глубокую выгребную яму от которой ты уже никогда не отмоешься!
Кристиана отпустила Аделину, бросая взгляд на Адемара. О! Она прекрасно понимала его эмоции. Фред умел выбешивать. Особенно мужчин.
- Ведь ты... ты же не могла сделать что то неразумное?
Голос Кристианы сдавленно дрогнул, сорвавшись в надежду того, что это все таки грязная сплетня.

+2

27

Аделина, слушая с обеих сторон укор и порицание,  начинала уже всерьез злиться, но пока еще лишь сидела и сверкала глазами в обе стороны из-под опущенных ресниц. Дядя и подруга объединились против нее, подозревая в каких-то гнусностях, и, спрашивается, почему? Неужели она когда-либо давала повод думать о себе вот в таком вот низменном, отвратительном ключе?  Позор? Запрещаю? Да вы кто вы такие, в конце концов! Широко распахнулись веки, чтобы снова сузиться в злой, раздраженный взгляд потемневших серо-зеленых глаз, отчего они стали почти голубые, и девушка подскочила, схватив примочку, приложенную к шее, и оторвала ее от кожи, отбросив на стол. Ее владело природное буйство горячей балморийской крови бабушки, горделивой, своенравной женщины, не терпевшей никаких приказов или любых слов, сказанных в ультимативной форме. Ей хотелось что-нибудь швырнуть, разбить, толкнуть или даже ударить, и это желание начало завладевать целиком, вот и пригодилась полоска ткани, прикрывающая рану.
- Да как! – сделав несколько шагов вперед и назад, мимо стула, заламывая руки, как загнанный в клетку дикий зверь, она, наконец, остановилась и шипящим, глухим шепотом с присвистом обратилась к этим двум близким людям, объединившимся против нее.  – Как только вы смеете оба! Я вам не дочь, я свободный человек, и нет на мне рабского клейма! – тыча обвинительно выставленным пальцем то в него, то в нее, вся подавшись корпусом вперед, продолжила гневную речь, уже повышая голос, леди Мидейвелшира. – А вы… ведете себя, как рабовладельцы балморрийские! Ну уж нет, я не позволю себя унижать! – почти хлестнула, взвизгнув на последних нотах, озлобленным тоном.  – И только не надо! – зная, что обычно следует в такой форме разговора, тут же предостерегла. – Не надо мне тут слов о том, что, если вы мне дороги, я должна уважить и послушаться! Потому что уже вижу, что недостаточно дорога вам, раз вы не просто подозреваете меня в..в… в глупости и пошлости, но и обращаетесь со мной, как с вещью! Довольно! Это моя жизнь, я с ней сама разобраться желаю! – обойдя стул, она прошла за спиной Кристианы в сторону двери. Развернулась и на ходу капризно уже изрекла: - А мне Фредерик не произвел такого мерзкого впечатления, как ты его расписываешь! Может, он и вздорен, но не больше, чем все здесь присутствующие, а в остальном вполне приличный человек! – и, подобрав подол, с вскинутым подбородком направилась на выход, в дверь, не желая в охватившем ее раздражении и секунды более находиться в комнате с этими людьми.  Ей грудь жгла болезненная обида, которая просыпалась всякий раз, когда ее радужные мечты о мире разбивались безжалостными словами, но тем больнее было, что говорили это не посторонние люди. Кристиана, ставшая ей как родная, как сестра даже, не только подруга, а то и ближе, поддержала Адемара, обвиняя, приказывая, будто и дела никому не было до чувств и желаний самой девушки.  Ей вообще хотелось сорваться и убежать, закрыться в комнате и сидеть, обхватив крепко любимую подушку, на которую по щекам бы стекали тихие, редкие слезы незаслуженной обиды и печали. Разве грешно то, что ей просто хотелось, наконец-то, жить, вдыхать воздух полной грудью, и дался же им этот Фредерик? На его месте мог быть любой другой, и что же в том дурного? Кому бы ни было приятно общество приятного обходительного мужчины, вдобавок и красивого, который не качает осуждающе головой на твое буйство энергии, а присоединяется с таким же азартом?  Как утомили эти осуждения! Да пусть бы весь мир думал самое гадкое, разве было бы ей важно? Довольно было лишь ощущения опоры под рукой, как было прежде: непоколебимый, как земная твердь, Адемар де Мортен, стойкая, как гибкая ива, и уверенная духом Кристиана Ларно. Ей хватило бы их, чтобы держаться против любых сплетен, против целой армии мира, а теперь они ее покинули, оставили, обратились против….
Вскинув руку, на ходу, она поспешно смахнула слезу, желая лишь как можно поскорее покинуть этот дом, хоть бы пришлось пешком идти до королевского дворца….

+2

28

Тихий скрежещущий звук.  Он с такой силой стиснул зубы что они скрипнули. Упрямство – знаменитая черта в крови рода Миддлтон. Упрям был ее батенька. Упрям виконт. Несносно упряма Аделина. Привычка перечить в ней была неистребима, стоило лишь немного надавить и она тут же воскресала.  Уж это де Мортен успел выяснить за прошедшие годы и способен был сейчас припомнить, когда устал достаточно чтобы перестать бесноваться.  И он следил за ней пристально, дважды приподнимая корпус к вертикальному положению, открывая было рот чтобы осадить Кристиану. Он видел этот пламень, разгорающийся под темными изогнутыми ресницами и знал, что ничего хорошего сейчас уже не последует. Даст знать о себе кровь десятков поколений редкостных упрямцев – и именно это и произошло. Взбеленилась. Взбрыкнула как молодая дикая кобылица. Пусть в нападение, что есть лучшая защита. Будь перед ним любая из дочерей барона Киндли например с подобными речами, он ужаснулся бы воспитанию – но согласился, что слова ее имеют смысл справедливости. Они с Кристианой не имеет прав навязывать ей образ жизни. Но только говорившая не была дочерью барона Киндли, она была дочерью графа Миддлтона. Была его единственной дочерью. Была ему двоюродной племянницей. Была его подругой долгие годы. Единственный действительно поверенным человеком. Так что нет. Граф де Мортен отказывался согласиться с тем фактом, что не имел права диктовать ей условия.
Он продолжал оставаться на месте, пока она гневно жестикулировала и металась по узкому кольцу. Только выпрямил спину, откинулся ею назад на спинку стула. Тяжелые руки с выступающим рельефом жил и вен спокойно лежали на бедрах. Ноги были чуть шире обычного расставлены, одна под прямым углом к полу. Вторая чуть отведена назад под стул ступней.  Мужчина изредка только моргал да облизывал аккуратно по самой кромочке губы.  Но он слышал каждое слово. Каждую ноту. Они живо врезались в память, а забывать и прощать он с юности умел с трудом. Аделину ждала расплата за каждое из них – но не сейчас.  Сейчас он только шумно выдохнул и резко стремительно поднялся на ноги. Точно так он двигался, когда ворвался сюда. Один быстрый широкий шаг – и вытянутая рука накрепко сжимается на плече племянницы.
- Аделина, - припечатывает в довесок сухим и жестким тоном. Как песок в пустыне. И разворачивает – заставляет развернуться – лицом к себе. Нет никаких шансов сбежать – длинные пальцы плотно обхватывают руку. Пусть подков он на спор не гнет, но это не лишает рук силы.  А уйти ей вот так, горделиво вильнув посреди разговора, когда истина еще не вложена в эту темноволосую головушку он позволить не может. – Я сказал – довольно. Ты ведешь себя совсем как избалованная девчонка. Капризы твои сейчас неуместны. Совершенно. Ты слышишь меня? – даже слегка тряхнул. – Ты поняла меня? – и пристальный выразительный взгляд глаза в глаза. – Кристиана неверно выразилась, - он снова тряхнул племянницу, теперь уже весьма ощутимо. И наклонился ближе, произнося жестким и холодным шепотом прямо ей в лицо, не разрывая зрительного контакта. – Она не может запретить тебе подходить к Фредерику Ларно. Это так. – он никогда прежде с ней таким тоном не говорил, перестав обращаться на «вы» как требовал этикет. – Но я – могу. Как твой дядя. Как твой… друг. Все еще. – но сейчас он потерял всякое терпение для вежливых и тактичных речей. – Если конечно ты еще им меня считаешь. В чем я сомневаюсь – по такому поведению. – схватив ее и второй рукой за плечо, он с такой силой тряхнул ее, что голова девушки качнулась вперед и назад и снова вперед. Едва ли не приподняв ее за плечи передвинул от двери к центру зала, меж собой и Кристианой. А сам остался спиной заслонять дверь. – Я скажу тебе просто, но хочу чтобы ты непременно запомнила это.  Подойдешь к ее брату – я его убью. – отчеканил. Припечатал. И только потом разжал пальцы с ее плеч, отпуская.  Интонация – которой он это произнес – и взгляд – которым сопроводил – не давали надежды усомниться в весомости сказанного.

+1

29

Привыкшая видеть Кристиану спокойной и сдержанной Аделина, пожалуй не ожидала увидеть такое продолжение "трагедии" игравшей сейчас самыми разнообразными оттенками, начиная от ревности и гнева, заканчивая страхом и испугом.
Кристиана была готова снести в этой жизни многое. И сносила. И не такое. Но! в том прошлом было было очень большое "но" словно клеймо выжженное посередине ее спины, как у племенной кобылы. отмеченной особым знаком. и это "но" не включало в ее жизни людей затрагивающих ее душу и разум, не являвшимися особо важными составляющими составляющими ее духовной жизни, окрашивающими ее в яркие, положительные оттенки. Ко всему, что было у нее до этого она относилась, как к "приходящему" и "уходящему". Весьма спокойно и прагматично. Богиня дала, Богиня забрала.  И если Адемару сейчас... и может быть потом, она могла простить всплеск его ярости и гнева(и только это, а не пролитую кровь Аделины, про которую она еще поговорит с ним тоном, не женщины, способной быть не только мягкой и сдержанной), потому что, смогла рассмотреть за этим ту причину, которая могла хотя бы на половину оправдать его действия, то оправдания словам и поведения Аделины, кроме взбалмошности и глупости она не находила. Ни на крупицу! кроме того безусловного женского "хочу! И вы мне не запретите!"
Нет! Она не могла ей запретить! И все произнесенное раньше, были лишь слова. Но Кристиана не зря пришла к тому, чем и кем она сейчас являлась и в ней благодаря Эдаму, Фредерику и другим, подобным ей мужчинам жила та женщина с несгибаемым стержнем внутри, способная в одиночку преломить не одну проблему свалившуюся ей на плечи.
Прямо перед лицом Аделины гулко захлопнулась дверь, являя ее взгляду не ласковое и спокойное лицо подруги к которому она привыкла. Не было там ни слез, за обиду, которой та наградила ее своими словами полными недоверия о том, что ее вовсе не убедил рассказ о ее брате и что тот не так отвратителен, как обрисовала Кристиана. Лицо Кристианы было тенью того, что могла видеть Аделина до этого, смотря на Адемара. Плотно сжатые губы говорили о несгибаемой воле женщины и желании донести до капризной девчонки все, что ждет ее, если она продолжит дальше подобным образом.
Кристиана прижалась спиной к двери, громко выдыхая, так, что ее грудь в тугом корсаже поднялась невероятно высоко.
- Послушай меня внимательно...
На Аделину смотрели глаза на прочь лишенные той прохлады и безмятежности, с которой она обычно взирала на окружающий мир. В этих глазах сгорели бы все священники и инквизиторы Хайбрея... будь на то воля ведьмы.
- Я прощу тебе то, что ты посчитала меня вруньей, не посчитав мой рассказ убедительным, по причине того, что я знаю своего брата и его дьявольскую способность соблазнять таких...
Она чуть не продолжила свою фразу "глупеньких, как ты", но вовремя сдержалась.
- Я прощу тебе это по причине того, что ты и вправду поддалась его безмерного обаяния и по причине того, что ты слишком добра... мне хочется верить, что твоя доброта, это единственная причина, по которой ты посчитала мой рассказ не правдоподобным и не значительным, когда я предостерегала тебя, держатся от моего брата подальше... Я прощу тебя за твои едкие и неоправданно обидные слова, про мое отношение к тебе. И я знаю, что пройдет время и ты сама устыдишься им, потому что, что бы ты там не говорила и не придумывала себе, ты первая из женщин, что стала мне так дорога, и на столько, что я предупредила тебя и поведала всю правду о своей семье и всей своей предыдущей жизни. Я даже... прощу тебя  за то, что ты посмела сравнить меня с этим чудовищем...
Кристиана сглотнула, переводя дыхание, усмиряя непослушное сердце, колотящееся по ощущениям, где то в районе шеи.
- Но я не прощу тебе бездумно сгубленной жизни... твоей и своей.
Челюсть леди Ларно заходила ходуном, словно у бойцовской собаки.
- Ты понятия не имеешь в ценности и хрупкости этого проклятого понятия! Выросшая в постоянном тепле и любви! Ты не на грош не ценишь то, что другим дается с таким трудом, потом, кровью и слезами!
Кристиана провела узкой ладонью по губам, словно стирала кровь, после звонкой пощечины, полученной когда то молодым Фредериком. Нет, он больше не поднимал на нее так руку. Так откровенно, диктуя свою волю. Но, все это время она жила под давлеющим над ней не любовным взглядом брата, а самым тяжелым гнетом вынужденного сосуществования с тем, кто держит нити ее судьбы в своих руках.
- Ты не знаешь, как это ВЫЖИВАТЬ! А не жить в свое удовольствие, купаясь в любви и внимании близких. Не представляешь, как это когда тебя насилуют, бьют, унижают! Поэтому тебе кажется, что твое капризное "хочу" не повлечет за собой никаких последствий, потому, что ты привыкла, что твои проблемы всегда  решала твоя семья и твои мужчины, которых я была лишена в своей никчемной жизни! мне пришлось делать ВСЕ! Совершенно ВСЕ! Самой!
В голосе Кристианы звучала нескончаемая горечь от слов и обвинений, прозвучавших из уст Аделины. О! если бы это был Фредерик... на него бы она деже не посммотрела. Из гего поганого рта это могло лится сколько угодно.. но она! она! Аделина! После того, что она ей открылась...
Сейчас Кристиана делала это еще перед одним человеком... Адемаром, мужчиной, который не должен был слышать все эти интимные подробности ее личной жизни.
- Жизнь Аделина это не игрушка, врученная тебе для того, что бы ты вот так запросто, по упрямству и глупости превратила ее в Ад на земле! Я столько лет сражалась за не не для того, что бы смотреть, как ты разрушишь свою... не такую горькую и бессмысленную, как моя!
И потом, Кристиана перевела взгляд на Адемара, еще более тящелый и откровенный.
- Убив моего брата вы лишите меня любой возможности вести тот образ жизни, который я веду сейчас, лишите меня того достатка, свободы и будущего, пусть, призрачного, но будущего, которое у меня есть сейчас и которое я строила, пройдя через все, что я сейчас здесь озвучила. Вы растопчите меня. Я лишусь всего... глупой надежды когда нибудь получить мои земли....
В этом очень откровенном признании было все... И более всего..горечи одинокой и бесправной женщины.

+2

30

Напор, с которым на нее набросился сначала один, потом второй, серьезный урон нанес по бастионам, выросшим внутри за эту вспышку. Аделина легко переживала любые атаки, когда укорить, обвинить пытались ее, грозя ей же страданиями и карами небесными; пусть и было в этом что-то детское и упрямое, но уж как есть. Однако, она всегда сдавалась, когда страдания сулились тем, кто ей дорог. Добрая натура, полная сострадания и жалости, впечатлительная и эмоциональная, тут же брала верх над упрямством, и она, позабыв все обиды, была готова броситься, обнять и рыдать на пару с обиженным ею другом, прося извинений. Наверно, именно по этой привычке она не имела ненависти, серьезной ненависти вообще к кому-либо в этом мире, на всех смотря сквозь немного розоватое стекло, желая видеть такую же подвижную, отходчивую натуру, полную и добра, и сострадания, во всех вокруг, даже в тех, кто с виду распоследняя тварь. Ведь тварью не рождаются, ее становятся, так, может, великая душевная боль и страдания превратили человека в нее? Думая так, она была готова с пониманием отнестись к всякому, вот и на дядю уже совсем, фактически, не сердилась, придумав в своей голове его поступку оправдание, и сейчас, даже когда он тряс ее, как грушу в саду, только хлопала густыми ресницами, чуть приоткрыв удивленно рот. Но в взгляде серых глаз не было ни агрессии, ни гнева, они отхлынули так же быстро, как и появились. Параллельно ему в уши врывался голос Кристианы, полный… боли, и Аделине становилось вовсе стыдно, до ужаса. Под напором таким страстных речей она стушевалась и сникла, и теперь едва не рыдала, но не от обиды за себя, а от сострадания – к ним. Подумать только, незаслуженно и дядю обидела, и лучшую свою, единственную настоящую подруженьку, и как обидела! Синие глаза де Мортена, как всегда, непроницаемы, но кажутся такими грустными и несчастными, что у самой уже слеза навернулась. А от голоса леди Ларно в груди не просто кошки скребут, рвут на части эту самую горделивую душонку!
И девушка отступила назад, едва только цепкие пальцы дяди разжались, закрывая ладонями лицо и судорожно вздрагивая всем телом, как бывает при зарождающихся рыданиях, вот только плакать она не хотела, потому что вряд ли этим можно было как-то разрешить ситуацию, унять этот пламень в груди, сжимающий ребра и мешающий нормально дышать, успокоить эмоции и утешить двух страдающих, небезразличных ей людей.
- О! Прошу вас, - тихо, порывисто, но очень эмоционально, чувственно сорвалось с губ, когда руки соскользнули с лица, открывая его взглядам публики с горящим румянцем по щекам.  – Не говорите так, я совсем… совсем не хотела, чтобы все это звучало… так! – она умоляюще посмотрела сначала на графа, потом на подругу. – Право слово, я клянусь, что не делала ничего… возмутительного, и совсем не была намерена, просто я не могла же публично отказаться от разговора с обратившимся ко мне дворянином. Это было бы некрасиво и… - снова обхватила свои щеки. – Нет, нет! Не сердитесь, ради Бога, вы разрываете мне сердце! Я, право, так люблю вас! – и, под охватившим ее порывом, стремительно рванулась вперед. Ближе стояла Кристиана, и тонкие руки бескомпромиссно обхватили ее лицо, одновременно с тем, полные губы прижались к тонким губам леди Ларно, одаривая легким, дружеским, но горячим поцелуем, в котором выразилась вся эмоциональная степень привязанности, а спустя секунду все исчезло. Но лишь затем, чтобы так же порывисто обхватить стоящего рядом с Кристианой дядюшку за шею ладошками, и, едва ли не подпрыгнув на самых кончиках пальцев стопы, так же крепко и жарко запечатлев и на его поджатых губах такой же поцелуй. А потом, отпрянув и опустившись на полную  стопу, она крепко схватила их обоих за руки, и прижала эти руки, переплетая с своими пальцами, к своей же груди, всматриваясь с умилительным выражением ластящейся кошки то на одну, то на второго, но уже молча, пытаясь восстановить участившиеся от такой выходки и бури чувств дыхание. - Обещаю, я больше никогда-никогда не подойду к графу Ларно, если это так неприятно вам!

+2

31

Слишком насыщенный эмоциями вечер истощил графа порядком.  Он стоек был к физическим нагрузкам, но столько чувств разом выносить не привык. Одна эмоция сменяла другую слишком быстро, слишком много сил вытягивая из него. Но хуже всего то что конца этому не предвидилось и будь его воля, он был готов уже сбежать из этой цитадели страстей – но посреди ночи плотника не сыскать, и оставлять по своей же вине оставшихся без входной двери женщин наедине с ночным городом он позволить себе не мог. Но шумело в ушах, глубоко в черепе со стороны лба накапливалась утомляющая тянущая тупая боль, завладевая им все сильнее. На то, чтобы отчитать сейчас Аделину, он потратил последние остатки эмоций и превратился сейчас в соляной столб. Глубокое удручающее опустошение – это было единственное доступное чувство сейчас.
Он не любил чужие сердечные тайны. Когда просто понять их глубин. Когда находил раздутыми из ничего. И предпочитал не слышать, не видеть и не хранить. Но именно сегодня его соседка – немало взвинченная своенравным упрямством Аделины очевидно – позволяла жарко срываться с уст словам, которые обнажали ее прошлое и перед ним. Адемар знал Эдама Лаута. И знал что жизнь с ним для любой бы женщины была Адом на земле.  Но слышать подтверждение этому в яростных речах своей подруги было неприятно – но что он мог сделать? Выносить сор из избы в дворянских домах считается дурным тоном, неважно – бьет ли муж жену, изменяет ли, держит в черном теле. Или просто измывается морально – самым утонченным из способов.  Любого человека можно довести до безумия.
Любого человека можно довести до безумия. Иногда мне кажется, что эта та цель  которую зачем то преследуешь ты. Не знаю, зачем тебе это нужно. Игра? Забава? Возможно. В любом случае – осталось недолго, я почти ощущаю это.
Но удивительно – чьи речи повлияли наконец на эту вздорную девчонку? К кому она прислушалась больше? Или суммировала угрозы? Не важно, но то как меняется ее лицо он – жадно за ним следивший из под опущенных ресниц – заметил сразу. Вот меняется исчезая вертикальная морщина меж бровей. Вот сами брови поднимаются выше, убирая тень с глаз. И глаза становятся мягче, добрее взглядом. Но он был готов ко всему – и все же оказалось, не до конца. Граф так и застыл с открытым ртом, собираясь что то сказать в ответ на горячие и спешные речи и одной и второй даме. Но сначала параличом напало это беглое «я так люблю вас», а потом и осталось что ошалелыми глазами смотреть на пылкий поцелуй, оставленный на губах Кристианы. Пусть и короткий, достало его чтобы уже де Мортен успел ревниво нахмуриться, ожесточиться лицом. И проворонил маневр в свою сторону.
Он заметил движение и даже чуть расправил плечи, разводя руки, ожидая по обыкновению дружественных примирительных объятий.  Как обычно бывало. Потом примирительный поцелуй в лоб. Но никак не того, что в пылу примирения его едва ли не с силой дернут за шею вниз, чтобы поцеловать прямо в губы. Короткое, но крепкое прикосновение к губам, от которого моментально волна оглушающего жара срывается по телу.  Ошарашено и оставалось, что хлопать лишь ресницами на племянницу, которая продолжила еще что то делать, кажется взяла их с Кристианой за руки.  То есть он чувствовал конечно прикосновение тонких изящных пальчиков к своей руке, их теплое пожатие, но воспринимал так, словно происходило не с ним. А разум лишился последней точки опоры, и со стороны наверно мортенширец являл собой совсем смешное зрение: по крайней мере его и без того выразительные глаза такими большими уже очень давно не были, как и такими растерянными. Взгляд человека, у которого из под ног выбило почву.
- Хорошо, - наконец промямлил почти притихшим тоном граф, сглотнув сухость в горле. И посмотрел на Кристиану, обретя снова подвижность мышц, - Но слов своих не отменяю при всем сострадании к вам. - долгим взглядом, в котором читалось такое же непримиримое упрямство. Он принял решение, озвучил - и отступать был не намерен. Пусть уговаривает свою подругу не чудить, если хочет чтобы братец был жив как можно дольше.

Отредактировано Ademar de Mortain (2017-08-11 16:31:19)

+2

32

Чего только не случается между близкими людьми. Ругань, размолвки, непонимание, обиды, ревность и... расставания. Самое горькое, что может случится. Однако, всего этого Кристиана никогда не испытывала. Как то не сложилось с привязанностями. Глубокими и не очень. Пожалуй, единственно о ком она грустила, это была бабка, да и ту с чистой совестью можно было назвать "ведьмой". Именно она научила маленькую леди Ларно не жить, а выживать и теперь вся жизнь ее была нанизана на этот бесхитростный сюжет. Как выжить.
Отвратительные, грязные скандалы учиняемые ее супругом канули в прошлое, но произошедшее сегодня всколыхнуло эти воспоминания, подняв неприятную муть и породив не один десяток мыслей, тревожных и не очень.
На сколько она не знает и не догадывается о истинном, точнее глубинном характере своего соседа? Как долго он уже скрывает свои чувства к Аделине? На сколько реально ее непонимание его истинного отношения к ней? Способна ли ее подруга на столько забыться в чувствах, что бы поддаться обаянию ее брата? На сколько они оба не понимают истинную природу Федерика, принимая его за простого избалованного аристократа? И самое главное, на сколько они способны сокрушить ее едва установившуюся жизнь? На сколько они, Адемар и Аделина опасны для нее, для Кристианы? Доверчивая и эмоциональная Аделина, не смотря на все свою доброту слишком избалованная, что бы продумывать свой каждый шаг и уж тем более задумываться о чьей либо другой жизни? Замкнутый и сдержанный до поры до времени Адемар, в припадке ярости, способный крушить все на своем пути?
Кристиана зябко поежилась. В один миг ей стало совершенно неуютно и страшно. Вот теперь уже по настоящему страшно. 
Она видела много истерик, приступов ярости и ревности, что от брата, что от Эдама, но в любом случае, она знала, как сможет управлять в дальнейшем ими, или в крайнем случае избавится. От одного, так уже избавилась. Второго вынужденно держала рядом с собой, ибо он был залогом ее дальнейшего благополучия... до определенного момента. Но, эти двое...
Кристиана в прямом смысле опустила руки и тяжело выдохнула. они оба окрашивали и дополняли ее жизнь и сейчас очень ярко показали, как легко могут ее опрокинуть, оставив ее совершенно ни с чем...
– Нет, нет! Не сердитесь, ради Бога, вы разрываете мне сердце! Я, право, так люблю вас!
Она как то машинально обняла Аделину, коснувшись ладонью ее пышных волос. И словно в первый раз посмотрела в ее большие и очень красивые глаза.
О! Она действительно не понимает... не способна понять ее в ее собственном горе...пережитом и не совсем, оказываться, забытом. Не способна прочувствовать, как это жить каждый день под гнетом чьей то пяты и не дать себя сломать.
Какая же она все таки счастливая!
И Кристиана ощутила болезненный укол завести и злости, несправедливой, как тут же решила она сама, и потому устыдилась, но все равно. эта зависть и злость тенью легли на ее лицо.  Как бы она сама хотела так жить. В тени любящих родителей и братьев. Не задумываться ни о чем и самое главное не боятся. Но, увы..
Кристиана приняла поцелуй подруги в таком же вязком. ошарашенном забытьи и не удерживая отпустила к тому, чей этот поцелуй был гораздо желанен, чем ей самой. Краем глаза она скользнула по лицу Адемара, не заставляя его краснеть от своего пристального внимания.
- Но слов своих не отменяю при всем сострадании к вам.
Она не ответила на это ничего, так же, как не отреагировала на слова и слезы Аделины, гонимая своими собственными страхами. так уж сложилось, что гонка за выживание была основополагающей в ее жизни и ничего не могло стать препятствием на ее пути. Кристиана была подобна реке, которая огибая любые камни стремилась дальше. Так и сейчас в ее сознании, не смотря на всю искренность раскаяния ее подруги, этих двоих самых близких людей для нее она восприняла, как явную угрозу. Это было страшно. Это было больно.
Шагнув к столу с выражением лица усталым она взяла в руки кувшин и налила себе вина. Залпом осушила кубок и шумно поставила его на стол.
- Произошедшая здесь размолвка не покинет стен этого дома. Моя служанка приучена молчать.
С этими словами она присела на один из еще стоящих стульев, уставившись отрешенным взглядом куда то в темное небо, на котором мелкой россыпью блестели звезды. После бурного выплеска слов, подобного водопаду на плечи невероятной тяжестью легла апатия и усталость.

+2


Вы здесь » HELM. AUREA TEMPORIBUS » ФЛЭШБЕКИ/ФЛЭШФОРВАРДЫ; » "Разборки на Вустерской площади"