Приветствуем Вас на литературной ролевой игре в историческом антураже. В центре сюжета - авторский мир в пятнадцатом веке. В зависимости от локаций за основу взяты культура, традиции и особенности различных государств Западной Европы эпохи Возрождения и Средиземноморского бассейна периода Античности. Игра допускает самые смелые задумки - тут Вы можете стать дворянином, пиратом, горцем, ведьмой, инквизитором, патрицием, аборигеном или лесным жителем. Мир Хельма разнообразен, но он сплачивает целую семью талантливых игроков. Присоединяйтесь и Вы!
Паблик в ВК ❖❖❖ Дата открытия: 25 марта 2014г.

СОВЕТ СТАРЕЙШИН



Время в игре: апрель 1449 года.

ОЧЕРЕДЬ СКАЗАНИЙ
«Я хотел убить одного демона...»:
Витторио Вестри
«Не могу хранить верность флагу...»:
Риккардо Оливейра
«Не ходите, девушки...»:
Пит Гриди (ГМ)
«Дезертиров казнят трижды»:
Тобиас Морган
«Боги жаждут крови чужаков!»:
Лагрис Ривер
«Крайности сходятся...»:
Ноэлия Оттавиани или Мерида Уоллес
«Чтобы не запачкать рук...»:
Джулиано де Пьяченца

ЗАВСЕГДАТАИ ТАВЕРНЫ


ГЕРОЙ БАЛЛАД

ЛУЧШИЙ ЭПИЗОД

КУЛУАРНЫЕ РАЗГОВОРЫ


Гектор Берг: Потом в тавернах тебя будут просить повторить портрет Моргана, чтобы им пугать дебоширов
Ронни Берг: Хотел сказать: "Это если он, портрет, объёмным получится". Но... Но затем я представил плоского капитана Моргана и решил, что это куда страшнее.

HELM. THE CRIMSON DAWN

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » HELM. THE CRIMSON DAWN » ХРАНИЛИЩЕ СВИТКОВ (1420-1445 гг); » Я тебя предупреждала? Предупреждала. Она твоя.


Я тебя предупреждала? Предупреждала. Она твоя.

Сообщений 41 страница 50 из 50

1

НАЗВАНИЕ Я тебя предупреждала? Предупреждала. Она твоя. Но потом не жалуйся. Назад не возьму. Даже с подарками. Подарки возьму, а её нет.

ТЕМАТИКА ну очень альтернативный Хельм, в котором панагизм – не грех, а такая же признанная религия, как и прочие; раскола Хельма и войны с Фйелем не случилось

УЧАСТНИКИ Генрих Найтон (20 лет) и Лукреция Грациани (17 лет)

МЕСТО/ВРЕМЯ ДЕЙСТВИЙ дубовая роща где-то на просторах Айгоршира / самое начало первого дня лета 1443 года

КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ Существует древняя легенда, согласно которой Лейва – покровительница браков – каждый год спускается в мир людей, дабы связать своими узами тех, от кого отвернулись в своём благословении иные боги. Браки, которым противятся родители, обстоятельства, а подчас и сама судьба, заключаются по воле богини в первый день лета и никто, и ничто не в силах разрушить их: ни закон, ни церковь, ни даже сами новоиспечённые супруги… пока не истечёт отпущенный им год испытаний. Лишь в первую ночь следующего лета пара вправе разорвать свой союз, чтобы дальше пойти по жизни врозь, позабыв о прошлом и не обременяя друг друга обязательствами. Каждый из теперь уже бывших супругов вправе вступить в новый союз по законам любой из религий, и никто не посмеет упрекнуть их распавшимся «летним» браком.
Нелепо? Возможно. Но ещё не бывало лета, которым не было бы принесено ни одной клятвы богине Лейве. Мужчины и женщины Хельма год за годом встречаются друг с другом в дубовых рощах – пристанище богини – дабы совершить брачный обряд. Именно поэтому в преддверии лета родителям непокорных детей следует глядеть в оба, а то и покрепче запирать двери на семь замков!.. Впрочем, когда это кого останавливало?
Лето 1443 года должно было начаться той же традицией, вот только люди решили пошутить над богиней, придя в рощу в масках и плащах… Наверняка некоторые из них и впрямь жаждали соединиться с любимыми, вот только Лейва разгневалась на всех, перепутав судьбы, как шаловливая кошка – клубок разноцветных нитей.

Отредактировано Henry IV Knighton (2016-09-05 19:34:10)

+2

41

...и истаяло тихое
только кошке услышать:
...- Милый мой... - в хриплом выдохе...
...- Я люблю тебя, рыжая...

Пальцы переплетаются, крепко стискиваясь, зеленая вязь браслетов на запястьях переплетается друг с другом, приходя в движение, и вспыхивает золотистыми ростками, пока герцог и герцогиня буквально сбегают с бала. Коридоры накрывают их своим полумраком, скрывая молодоженов от глаз людей и их любопытных шепотков. Тише, тише... Нетерпение и азарт вдруг овладевают ими обоими и Лукреция снова чувствует себя живой девчонкой, которая с интересом сует любопытный нос туда, куда не надо и оставляет за собой шлейф золота, запахов и звонкого смеха. Почему она смеется? Не потому ли, что счастлива?
Лукреция забывается настолько, что даже не вспоминает о том, что давно не невинна, даже не думает о том, заметит ли это Генрих, пока прохладный воздух холодит обнаженную кожу, пока они путаются в одежде, стараясь поскорее отбросить ее и впервые оказываются в постели как муж и жена. И несмотря на выпитое вино сколько же в нем осторожности, сдержанной нежности и... любви? Лукреция не хочет думать об этом, она просто хочет быть рядом с ним сейчас... и, наверное, навсегда.
Герцогиня лежит рядом с мужем, щекой на его груди и боится пошевелиться. Боится поверить, что все это был не сон.
- Я люблю тебя?..
Рыжая макушка медленно поднимается, чтобы встретиться с взглядом Генриха. Тонкие женские пальчики касаются его скулы, она смотрит ему в глаза, но что-то отвлекает ее внимание... Золото. Зеленая вязь браслетов на запястье стала золотой. Лукреция удивленно выдыхает и протягивает руку, чтобы откинуть простынь и взглянуть на руку мужа, где тоже красуется золото.
- Смотри... - она осторожно соединяет ладони и кажется, что блеск сильнее охватывает их запястья. Внутри разливается тепло и нежность, а Лукреция неожиданно подтягивается вверх, касаясь его губ легким поцелуем.
- Генри... - она наклоняет голову и их лбы соприкасаются, а распущенные рыжие волосы, кажется, заполняют все свободное пространство и мешают дышать и видеть.
- Я люблю тебя. - ощущение единения, ощущение тепла, ощущение того, что она не сможет без него жить. Теперь их чувствам не мешало вино или ранение, они были вместе добровольно. Словно испугавшись, что он не услышал или не понял, Лукреция чуть отстраняется, но все еще остается достаточно близко, чтобы он услышал легкое, судорожное, на выдохе...
- Люблю.

+1

42

Золотая вязь браслетов, которыми их уже сколько ночей тому назад окольцевала Лейва, стала заметна ещё когда рыжеволосая протянула руку, чтобы коснуться его щеки. Золото? Ну надо же, как символично… Чувство, которому покровительствует богиня ушедшего в прошлое пантеона, и впрямь ценится как полновесный золотой. Или тысяча золотых – смотря, какого размера кошелёк приторочен к поясу оценщика. Правда, будь он даже самым большим в королевстве, истинную любовь из него не оплатишь.
Совместные ночи и утра, разделённые на двоих, неподдельная тревога друг за друга, готовность заслонить возлюбленную ото всех бед, пусть бы и придётся лицом к лицу встретить их самому… Генрих солгал бы, заявив, что никогда прежде не желал этого испытать, скорее – запретил себе мечтать, дабы потом не пришлось бороться с разочарованием.
Но разочарованию не осталось места в его покоях и в его жизни. Оно растаяло вместе с утренней росой, не выдержав жара золотого сияния, охватившего запястья герцога и герцогини Хайбрэй. И хоть ответный поцелуй Генриха мог показаться Лукреции несколько рассеянным, губы его тронула усмешка – лёгкая, словно шёлк медных волос, плащом укрывших леди Грациани, да и его заодно.
«Заодно»? Нет. Скорее уж «вместе».
Признание Лукреции окончательно расставило всё по местам, прогоняя прочь знак вопроса и переплетаясь с вязью на их руках. Кажется, Лейва и впрямь знает, что делает, соединяя мужчин и женщин, с которых иначе сталось бы прожить разные жизни и даже не прикоснуться к любви.
- Люблю, – всего одно короткое слово сорвалось с губ, прежде чем Генрих покрепче прижал к себе свою леди, дабы поцеловать её самым долгим и самым нежным поцелуем, на какой он был способен. Всего одно… но разве для счастья нужно больше?

Не нужно. Кажется, счастье навсегда поселилось в одних покоях с герцогом и герцогиней Хайбрэй, и даже преданным псом сопровождало их, куда бы они не пошли хоть вместе, хоть врозь. День сменялся днём, ночь – ночью, и Генрих уже совсем привык к этой новой для себя жизни. Золотая вязь браслетов, как и прежде, была надёжна скрыта манжетами и рукавами, однако её сияние наполняло взгляд герцога Хайбрэй, даже когда собеседник предлагал ему тему, возглавляющую список самых обременительных и нудных по мнению обоих Генрихов Найтонов – прежнего и нынешнего. Менестрели полагают, будто бы от любви человек теряет голову? Что ж, значит либо они никогда не любили, либо все люди любят по-своему. Генриху его любовь добавляла сосредоточенности, остроты ума и даже терпения притом, что Его Светлость и прежде обладал им в достаточном количестве. Нет предела совершенству? Всё верно – нет…
…равно как и человеческой подлости, которая воистину не признаёт ни границ, ни законов. Письмо, которое Генрих смял, не дочитав и до середины, олицетворяло собой это утверждение чуть более, чем полностью. Герцог Хайбрэй понятия не имел, чья рука уложила этот пасквиль аккурат в центр его стола, и потратил добрую четверть часа, так этого и не выяснив. Однако расследование всё же принесло ему какую-никакую пользу – в кабинет Генрих возвратился на порядок спокойнее, чем оттуда «вылетал». Настолько, что даже заставил себя развернуть злополучный листок и дочитать его до конца. Разумеется, подписи там не обнаружилось. Люди подобного сорта редко оставляют на бумаге своё имя. Вероятно оттого, что знают – безнаказанным подобное «участие» не останется. Даже если оно правдиво от первого и до последнего слова.
«Даже если» – сочетание слов, что щитом было призвано огородить леди Грациани от лжи и злой клеветы, которую, не стесняясь в выражениях, изливал на бумагу неизвестный автор. Мечом станет сам Генрих Найтон.
Место и время встречи, которое Лукреция якобы назвала своему любовнику, зная, что герцога Хайбрэй уже завтра ожидает визит в Скайншир, словно зачарованное бросалось в глаза, куда бы принц не пытался переводить взгляд… Что ж, Генрих будет там (не в Скайншире, разумеется). Для того, чтобы прочесать округу в поисках того, кто наверняка пожелает насладиться спектаклем, поставленным по собственной гнусной пьесе. Бесталанным менестрелям всего-навсего указывают на дверь? Ну, так то менестрелям, а не клеветникам. 

Генрих и Лукреция простились ещё накануне вечером, однако утром его заспанная герцогиня, чью солнечную макушку герцог Хайбрэй поцеловал перед уходом, появилась у конюшен в самый последний миг, собрав по пути снисходительные усмешки доброй половины обитателей замка.
- Я скоро вернусь, вот увидишь, – улыбнулся и Генрих, наклоняясь к миледи из седла, чтобы поцеловать её небольшую ладошку в нарушение всех известных обоим писанных и неписанных правил, - ты даже соскучиться не успеешь.
Столицу принц покидал с лёгким сердцем – столь невинные голубые глаза не способны на ложь. И на предательство тоже. Не далее, как нынешним вечером, он в очередной раз убедится в этом… а заодно неплохо поохотится. Жаль, зверь для Хайбрэя чересчур уж обычный.

+2

43

Счастлива.
Кто бы мог подумать, что она будет счастлива в замужестве? Что ей достанется тот, кто понимает ее, принимает, и любит так, что готов носить на руках? Тот, кто желает ей доброго утра и целует на ночь? Тот, кто заставляет сердце биться чаще, когда просто смотрит на нее. Тот, с кем ощущается тепло. Генрих... Лукреция чувствовала, как у нее кружится голова, как сильно она привязана к своему мужу. Золотая вязь не сходила с их запястий, только последние пару недель на них стали проклевываться ростки красноватых цветков и пока леди Грациани не могла понять, что именно они обозначают.
Счастлива...
Но оказывается, и у счастья есть предел и мирозданию (или злой руке) было суждено то, что им предстоит пройти испытание. Лукреция тем утром проснулась не сразу, а когда осознала, что Генрих почти уехал, побежала за ним, чуть растрепанная, в не до конца зашнурованном платье и вызвала легкие усмешки, но ее мужу было все равно. В глазах герцога Хайбрэя светилась ответная любовь, когда он целовал ее руку.
- Возвращайся поскорее. И удачи тебе, - она улыбается теплой и еще сонной улыбкой.
- У меня будет для тебя одна новость, когда ты вернешься, - Лукреция провожает его с потяжелевшим сердцем. Может, следовало сказать накануне? Но накануне супруги слишком пылко прощались ночью, чтобы она успела вспомнить об этом. Зато по приезду Генрих точно обрадуется наследнику, которого зачали двое потерявших от любви голову супругов.
День прошел без особых хлопот, леди Лукреция ожидала мужа и занималась нехитрыми делами, пока служанка не передала ей записку. У записки было весьма странное содержание, которое категорически не понравилось леди Грациани.
"Прекрасная леди, если вы желаете узнать всю нелецеприятную правду о своем супруге, жду вас на закате солнца в беседке в королевском саду. Доброжелатель.
P.S. Проследите, чтобы Вас никто не видел."

Лукреция не сразу решилась пойти. Ей вовсе не хотелось узнавать о муже что-то плохое, но любопытство в том, кто же ставит Генриху палки в колеса было сильнее и леди Грациани, как плохая шпионка, вышла из замка, стараясь не привлекать внимание. Она знала, где находится беседка и направилась туда. Каково же было ее удивление, когда она увидела там графа Алессандро Витале.
- Миледи, - кривая усмешка орллевинца заставила леди похолодеть и пожелать двинуться назад, но Лукреция вздернула подбородок и решилась ответить достойно
- Ваша Милость? Это вы хотели меня видеть? Чем я могу помочь вам? - и все безукоризненно вежливо. Ей нечего бояться, она же герцогиня Хайбрэй! Граф Лайншира стал медленно приближаться к девушке, заставляя ее испуганно сжаться и отступать, пока она не уперлась спиной в стенку беседки. Лукреция вскинула руки, упираясь ими в грудь мужчины.
- Тем, что я пришел забрать то, что мое по праву, - взгляд графа Витале заставлял ее сжаться, а руки - затрястись.
- Соглашайтесь. У вас осталось не так много времени, чтобы перестать быть женой герцога. Время пройдет, а вы никому будете не нужны. Только мне, - руки сжимают ее ладони, но Лукреция выдергивает их и пытается уйти.
- Если это то, что вы хотели мне сообщить - потрудитесь оставить меня в покое. Иначе я закричу. - и неважно, что ее услышат не сразу. Кажется, у их разговора был свидетель, иначе почему так колыхнулась трава невдалеке... Леди Лукреция собиралась уйти, но рука графа Витале грубо сжала ее руку и девушка вскрикнула.
- Тогда вы будете принадлежать мне сейчас. Рано или поздно это бы случилось. - он грубо притянул ее к себе, заставляя прижаться к его телу. Лукреция попыталась сопротивляться, но неожиданный поцелуй заставил ее замереть от удивления.
Что происходит?
Она была так ошарашена, что когда нашла в себе силы оттолкнуть Витале, то мельком заметила, что у этого был свидетель. Страх сковал ее и девушка быстро вывернулась из объятий графа.
- Генри! Это... Это не то, что ты думаешь! - она быстро залепила графу пощечину и поспешила от него к мужу.

+1

44

Какова плата за счастье? Кто её определяет, а кто выставляет счёт, скрупулёзно отмеривая отпущенные в кредит дни на чаше весов? Кто доставляет потом эту треклятую бумагу, составленную сухим канцелярским языком? И главное… зачем?
Неужели нельзя оговорить условия сделки заранее, установив фиксированную плату за каждый солнечный день, проведённый в уютных объятиях женщины, ставшей любимой вопреки обещанию держаться подальше?
Подальше от её глаз, в которых так просто раствориться без остатка, забыв об обязательствах, что прежде составляли всю его жизнь. Подальше от губ, к которым так и хотелось прикоснуться поцелуем, дабы почувствовать вкус их улыбки – особенной всякий раз, как она расцветала на губах. Подальше от рук, доверчиво сжимающих протянутую ладонь. И от волос, над которыми не властны ни тьма, ни холод, ни даже рутина придворных дней, предписывающая носить их собранными на затылке.
Подальше от любви, которой не должно было случиться, даже если весь пантеон старых богов в едином порыве поддержит жестокую Лейву, связавшую судьбы зелёной… нет, теперь уже золотой нитью. Золотой?.. Интересно, каким цветом окрасятся браслеты теперь? Наверняка болезненное любопытство пожелает разбередить свежую рану и заставит взглянуть на них хотя бы завтра. Или же не завтра, но ненамного позднее… Сколько времени нужно, чтобы позволить любви умереть самой? И сколько дней можно выиграть у отчаяния, приложив все силы к тому, чтобы убить её своими руками? Любовь, а не Лукрецию. И даже не её любовника, хоть у Генриха ощутимо ныли костяшки сжатых в кулаки пальцев, желая как можно скорее разбить физиономию графа… чёрт, как зовут этого ублюдка?.. в кровь. 
«Это не то, что ты думаешь!»
Любопытно, сколько неверных жён, застигнутых в объятиях любовников, произносили эту фразу? А сколько из них в неё верили? Не то. Что. Ты думаешь. Не то… а что же тогда?
- Ваша Светлость, мне жаль, что Вы стали свидетелем сей недвусмысленной сцены, – начал было орллевинец, делая крохотный, почти незаметный глазу шаг назад… а после споткнулся под тяжёлым взглядом, метнувшимся к нему выпущенным из арбалета болтом. Генрих не мог видеть себя со стороны, но ему достаточно было просто прислушаться к отголоску своих чувств, чтобы понять – в серых глазах принца горе-любовник увидел свою смерть. И только лишь изумление, мол, глядите, оно ещё и разговаривает!, удержало герцога Хайбрэй от того, чтобы позволить руке метнуться к кинжалу. Какова цвета кровь предателя? Тоже мне, загадка тысячелетия! Точно такая же, как и кровь предательницы. А ещё одного самонадеянного идиота, решившего, что уж его-то жизнь сложится настоящей, выйдя за рамки придворного этикета.
- Пошёл вон, – негромким и в миг утратившим все оттенки, голосом произнёс Генрих, отступая прочь от входа в злосчастную беседку. Если закрыть глаза, дабы не видеть лорда и леди «не то, что ты думаешь», можно решить, будто он просто устал. Сильно устал. Не удивительно, ведь заведомо ложные надежды, в которые веришь вопреки многолетнему (даром, что чужому) опыту, способны измотать кого угодно. - Причину отъезда придумаешь сам, но если я ещё раз увижу тебя при дворе…
Угрозу Генрих не окончил. Во-первых, орллевинскому лорду хватило и первой её половины, чтобы проскользнуть мимо принца с поспешностью змеи, спешащей укрыться в траве. Или же крысы, утащившей кусок с кухни и удирающей с ним столь стремительно, что половина служанок даже завизжать толком не успела. А во-вторых… во-вторых, Генрих и сам не знал, каким будет продолжение. Смерть, оговор, разорение – Его Светлости было под силу претворить в жизнь любой из этих вариантов (а совесть пусть помолчит, тем более, что говорить при дворе ей всё равно не с кем), вот только какой из них можно счесть достойной расплатой за любовь, что снилась ему по ночам?.. Снилась, да и только. Кстати, а какое именно божество из старого пантеона отвечает за сновидения? Наверняка то, что пребывает в сговоре с Лейвой.
Лейва – какое мелодичное, журчащее имя. Равно как и Лукреция.
Только теперь Генрих вспомнил о ней и опустил глаза. На мгновение, кратное одному удару сердца, их взгляды встретились, а после…
- Не то, что я думаю? – Усталость никуда не делась, но теперь с нею пререплелись морозные нотки, обжигающие кожу даже через плотные меховые перчатки, что пронизывают воздух в самые лютые зимние дни. - И что же, по-Вашему, я думаю?.. Впрочем, неважно. Как будет угодно миледи, – обойдя рыжеволосую по широкой дуге, дабы ненароком не коснуться её не то, что кончиками пальцев, но и полой дорожного плаща, Генрих зашагал прочь…
…Всего несколько шагов, прежде чем остановиться и обронить в пустоту несколько слов, даже не оборачиваясь к уже не своей, а то и вовсе не солнечной девочке с волосами, по-прежнему отливающими медью и расплавленным золотом.
- Однако, на будущее я попрошу Вас тщательнее выбирать место для своих … не того, что я думаю. Делать из себя посмешище я Вам не позволю.
Всё верно. Смеяться над незадачливым герцогом, а то и хохотать во весь голос позволено только Лейве, что она сейчас, наверняка, и делает. Ну а браслеты… золото – податливый металл, годящийся разве что на побрякушки.
Не то, что ты думаешь… А ведь и впрямь – не то. Только вот отрицание это относится не к ситуации, а к женщине. К той, которую больше нельзя любить.

+2

45

Орллевинских граф убегает, а на Генриха просто страшно смотреть и страшно слышать его слова. Лукрецию обжигает холодом и одновременно леди вскрикивает, когда запястья невыносимо обдает жаром. Вязь браслетов стала ярко-красной, словно выделилась раскаленными ожогами на коже. Золото - цвет любви. Алый - цвет ненависти...
- Генрих! - герцогиня бежит за ним, спотыкаясь, ощущая, как из-за слез не может видеть что-то дальше.
- Генри, как ты мог поверить ему? Почему ты веришь ему, а не мне? Постой, Генри... Прошу... - только вот ее супруг все еще удаляется и отныне не хочет, чтобы они были вместе. Хрупкое счастье разбивается, словно его и не было вовсе и герцогине приходится переживать его самостоятельно и в одиночестве.

Супруги разъехались по разным спальням, холодок в их отношениях был замечен всем двором, пусть они и продолжали появляться рука об руку на церемониях и празднествах, но отстраненно-вежливое отношение показывало все, что только обручение связывает их и ничего более. Так прошел месяц, затем второй. До окончания срока их неожиданного брака оставалось еще более полугода.
Красный цвет на запястьях герцогини более не пылал так ярко - ненависть, даже самая сильная, имеет свойство остывать, пусть и не уходить совсем. К тому же ее беспокоили  "выросшие" на вязи красные цветы. Мельком она видела подобные и на позеленевшей вязи у Генриха и у нее закрались нехорошие подозрения. Приглашенный лекарь за несколько золотых монет согласился хранить молчание, но спустя месяц ее правда все равно должна была открыться и ее было уже не скрыть даже свободными платьями и леди Грациани упросила супруга поговорить с ней.
Холодный и безразличный взгляд заставлял ее смотреть куда-то в пол и пытаться изложить верные мысли, но они столь долго не разговаривали, что теперь все это давалось слишком сложно. Наконец, Лукреция решилась поднять взгляд, но ее голос дрожал и она силилась не уйти и попросту не сбежать от взгляда Генриха.
- Ваша Светлость, я должна сообщить вам одну важную и деликатную новость. Вы можете не верить мне, но... Вы были единственным мужчиной, с которым я была в одной постели это время и... Это можете быть только вы. - она путается в собственных словах и не знает, как не потеряться от отчаяния, пока на нее смотрят таким взглядом. Вязь на запястьях ощутимо обожгла болью раздражения и Лукреция заговорила вновь.
- Генрих... Ваша Светлость, я жду ребенка. Срок уже около трех месяцев, дальше это будет заметно и скрывать это я более не вижу смысла. Вы можете сомневаться в этом, но его отец - вы. И если... Если вы более не хотите видеть меня при дворе, не хотите знать меня и его, то... Будет ли нам беспрепятственно позволено уйти? - горло сдавливает и Лукреция чувствует, что сейчас вот-вот расплачется.
- Если вы будете настаивать на том, чтобы избавиться от него и он вам не нужен, я... Я смогу понять вас и принять это решение. Вы не увидите меня... больше. - слезы прозрачными каплями покатились вниз и Лукреция наклонила голову в ожидании возможного страшного решения. Врать герцогу не имело смысла - узнай он не от нее то пошел бы и мог бы сделать что-то, но что будет теперь?

+1

46

В жизни каждого человека иногда случаются такие дни, которые хочется стереть из памяти, сколь дорого не пришлось бы за это платить. Деньгами, драгоценностями, связями, властью, и даже свободой – ты, не задумываясь, отдашь любое из перечисленного, а то и всё разом, лишь бы один-единственный день больше никогда не возвращался к тебе во снах, с навязчивостью профессионального нищего преследуя по пятам и дёргая за рукав. Словно незаживающая рана, что свербит и мучает беспрерывно, тайна Генриха, которую он вынужден был скрывать даже от самых близких друзей, тяготила его, с каждым днём всё сильнее пригибая к земле плечи. Лишь упрямство – то самое, которого (по словам отца) хватило бы на отару отборных баранов – помогало принцу делать вид, будто ничего особенного не происходит. Подумаешь, брак изжил себя, превратившись из таинства в рутину! Все так живут: кивают жёнам, будто случайным знакомым, одновременно с этим мечтая об очередной фаворитке, что согреет «супружескую» постель своей красотой и доступностью…
…Интересно, как долго он ещё сумеет выносить этот фарс, пока не рухнет без сил на потеху всему двору… да и ей заодно?
Лукреция Грациани. Кажется, ещё вчера это имя ассоциировалось у него с солнцем и счастьем, ну а теперь… брезгливое чувство, какое каждый испытывает при случайном прикосновении к чему-то осклизлому и отвратительно пахнущему, волнами дурноты накатывало на Генриха всякий раз, как им случалось пересечься в коридорах замка. А уж когда приходилось играть роль на публике – и вовсе было невыносимо. Казалось, все вокруг знают и о её предательстве, и о его глупости. Все? Вообще-то Генриху вполне хватало и отражения в зеркале.
Только мысли о Делии – бывшей возлюбленной, которая и должна была стать его женой, а вовсе не распутная орллевинка – играли на стороне принца. Разлука скрашивала все недостатки и преумножала достоинства, распаляя что страсть, что «а если бы всё сложилось иначе». Не сложилось. И не сложится. Во всяком случае, пока не пройдёт злосчастный год, отмеренный Лейвой, самой жестокой среди всех богинь. Ну а до тех пор Генрих Найтон с головой окунулся в политику, испытывая болезненное наслаждение от сложных партий «на самой грани». Взять хотя бы Фэр-Айл с не самыми радужными донесениями, приходящими из столицы Фйеля от сторонников короны Хельма, чья рука простиралась над горным королевством уже несколько веков. Грядёт восстание? Очень похоже на то. Генрих как раз перечитывал последнее донесение, сверяясь с собственными отметками на карте, как один из слуг сообщил о визите леди Грациани. Серые глаза принца опасно сузились, наливаясь грозой и сталью, но всё же он ответил кивком, а после педантично убрал письмо в шкатулку и сцепил в замок руки.
- Миледи? – Короткое слово, обронённое им словно бы нехотя, заключало в себя и скупое приветствие, и напоминание о том, что здесь ей не рады, и, разумеется, вопрос – какого чёрта? Пожалуй, лишь самая морозная Фйельская зима смогла бы соперничать с голосом Генриха Найтона, да и то без гарантии на успех.
Рыжеволосая всё поняла верно, поэтому и принялась сбивчиво излагать свою проблему, устремив глаза в пол. Но с каждым произнесённым девушкой словом, Генрих всё отчётливее понимал – проблема-то не её, а очень даже его! Проклятие… Кажется, он произнёс это вслух, с досадой запуская руки в волосы. Злосчастные браслеты издевательски выглянули из-за манжет, заставляя Генриха с заметным раздражением одёрнуть рукава дублета.
- Немедленно прекратите этот спектакль, – холодно обронил Генрих, когда слёзы покатились по щекам рыжеволосой. О, как же он ненавидел в этот момент! Себя и своё желание утешить это лицемерное создание, заключив в объятия и осушив солёные дорожки на её щеках… Даже после всего, что она причинила ему и их союзу. - Мои желания тут не имеют силы. Я не смею покрыть семью позором и Вам не позволю этого сделать. Этот ребёнок… он получит моё имя и останется при дворе. Для всех его отцом и впрямь буду я, ну а Вы… потрудитесь предупредить своего удачливого любовника, чтобы не смел заикаться об отцовстве. Иначе удача изменит ему и я не остановлюсь ни перед чем, чтобы его уничтожить – надеюсь, это понятно?
Слова давались с трудом, равно как и самообладание. Признаться, Генрих не понимал, чего ему хочется больше: ударить её, прильнуть к губам или… сигануть в окно головой вниз. Жизнь, что ещё недавно играла для него сотнями красок, превратилась в обузу, способную подтолкнуть в пропасть отчаяния даже самого стойкого из людей.
- Что же до Вас… как только истечёт отмеренный нам год, Вы покинете Хайбрэй. Довольно с меня и того, что придётся терпеть… - «…Вашего ребёнка, в чьё отцовство Вы и впрямь рассчитывали заставить меня поверить. Единственный мужчина, с которым Вы были в одной постели…» - …это время? Вы сказали, что я был единственным, с кем Вы спали «в это время»? Отрадно слышать, что Вы больше не опускаетесь до лжи. В это время!.. Ну а в другое? Ну же, миледи, не желаете похвалиться победами? Мы с Вами всё-таки не чужие люди.

+2

47

Лукреции нужно было всего лишь сообщить новость о ребенке и выслушать решение его отца - далее разговор не имел бы смысла, потому что перерос в скандал. Герцогиня не могла не заметить, как был раздражен Генрих этой новостью - она его явно не обрадовала. Леди Грациани продолжала стоять, опустив голову и вздрагивала от его слов, словно от ударов. Заслужила ли она подобное? Она так явно не думала и не знала, как именно себя следует повести. Запястья на мгновение полыхнули жаром и снова опали, будто бы раздражение герцога Хайбрэй коснулось ее и сбежало.
- Как вам будет угодно, Ваша Светлость, - ей хочется уйти и покинуть эти негостеприимные покои. Все уже и так ясно - она родит ребенка и оставит его в замке Хайбрэя, а сама будет возвращена ко двору. Разумеется, Адриано Грациани это просто так не оставит и вступит в спор с самим королем, дабы получить подобающую компенсацию, но для Лукреции это будет уже неважно, ее жизнь никогда не будет прежней... Если она еще продолжится.
Обвинения, невысказанные злые слова высыпались едкими колкими фразами. Он все еще думал, что ребенок не его и это больно ранило девушку, которая продолжала безмолвно плакать в покоях герцога.
- Его отец - вы, Ваша Светлость. - но, кажется, ему не хотелось принимать очевидного, вместо этого он высмотрел в ее словах то, что хотел услышать. Что она не была верна ему до их нечаянного брака, что у нее еще был кто-то другой и теперь он требовал "похвастаться" ее "победами". Лукреция дернулась, как будто он ее ударил и вскинула подбородок. Эмоции переполняли девушку и невыплеснувшиеся чувства теперь брали верх над разумом, заставляя говорить то, о чем она может пожалеть впоследствии. Да как он смеет говорить об этом, как смеет вообще думать и задевать ее!
- Я? Мне нечем похвалиться, милорд. А вот вам, кажется, есть чем. Вы же собирались жениться вовсе не на мне, а на той, которую... Как вы там говорите? "Победили"? - Лукреция ступила на очень скользкую тропу и сейчас запросто могла бы подскользнуться и сломать себе шею. Или же это мог сделать Генрих, ярость которого ощущалась физически и приковала молодую девушку к месту так, что она забывала, как дышать.
- Этот ребенок - ваш, сколько бы вы не отнекивались. И я была верна вам все время нашего брака, и мыслить не смела о другом мужчине, когда рядом были вы! А вы... Вы... Поверили первому же попавшемуся сплетнику! Настолько велика была ваша любовь, Ваша светлость? Столько она стоила? - накопленная боль взыграла в ней и Лукреция не могла остановиться.
- Слышала о том, что скоро вы отправляетесь на войну с Фйелем. Наверное, вы думаете, что я пожелаю вам пасть? Нет, Ваша Светлость, я хочу, чтобы вы жили. Надеюсь, после того как вы вернетесь меня уже не будет здесь и мы с вами больше никогда не встретимся, - внутри нее все бушевало и девушка отвесила издевательский низкий поклон, только вот при этом у нее зашумело в ушах и герцогиня пошатнулась. Но, не желая падать перед ним на колени или проявлять свою слабость, Лукреция выпрямилась, развернулась, и с прямой спиной направилась в выходу, споткнувшись на половине пути, но все же не упав вниз.

+1

48

Упрямая. Говорит так, словно сама верит в свою ложь. Его ребёнок, подумать только! Нет, такая вероятность и впрямь существовала, но любая цифра менее ста процентов – не просто насмешка, а издевательство длинною в жизнь. Его жизнь. А заодно и младенца, виновного лишь в том, что мать его…
…Слово-приговор так и просилось на язык. Произнести бы его, возвращая Её Светлости должок, да ещё и с процентами. Интересно, какую ложь она выдумала бы тогда? Впрочем, у женщин подобного сорта оправдание всегда наготове. А то и не одно, ведь универсальное «не то, чем кажется» работает далеко не всегда. Быть может, возмутилась бы, изобразила оскорблённую невинность? Каким дураком нужно быть, чтобы поверить, что она способна любить кого-то дольше одной ночи! Что она вообще способна любить.
Между тем рыжеволосая подняла на Генриха взгляд. Милостивые боги, это что – гнев? Невероятное, прямо-таки запредельное нахальство!
«Мне нечем похвалиться, милорд».
Язвительная усмешка с привкусом горечи коснулась губ Генриха. Ложь? Ну конечно. Разве может быть иначе, учитывая, чему он сам был свидетелем в злосчастной беседке, приютившей любовников?
- Знаете, принято считать, что скромность украшает женщин. Вот только из каждого правила есть исключения. Вы, например. – Начал было Генрих, беспардонно перебивая Лукрецию на полуслове, прежде чем смысл сказанного ею достиг его сознания, заставив серые глаза окрасится сталью с оттенком гнева. Да как она смеет? И хватило же наглости приплести к своему греху Делию! Женщину, которую он… успел позабыть. Имя бывшей возлюбленной отдавалось в сердце лёгкой и светлой грустью в то время, как возлюбленную нынешнюю хотелось удавить собственными руками. Всего один шаг, стремительный выпад и можно будет почувствовать, как воздух с хрипом выходит из горла герцогини, а в голубых глазах, чистотой сравнимых разве что с весенним небом, что так бесстыдно надсмехались над ним, уверяя в любви, зарождается страх, а после – страдание. Самую сильную боль могут причинить самые близкие люди. Как ей удалось стать одной из них?
- Никогда. Не смейте. Произносить. Её имя. – Отчеканил Генрих, голосом, способным заморозить всё живое на несколько миль вокруг. Любовь с привкусом ненависти или ненависть с ароматом любви – не всё ли равно, если всё это в один миг отступило прочь, отгородившись от мира и рыжеволосой стеной отчуждения. Больше у неё не выйдет причинить боль. Не достанет. И не дотянется, даже поднявшись на носочки. Такая маленькая, такая хрупкая и такая родная. - Вы не стоите её. Делия никогда не предала бы меня, не оскорбила сомнением.
Между тем Лукреция продолжала распаляться, перейдя в наступление из глухой, словно тоска, обороны. Но смысл слов ускользал от Генриха, отчего горечь рыжеволосой бессвязными волнами подкатывала к ногам. Обвиняет, дабы умалить свой собственный грех? Наверное, всё так. Все силы принца уходили лишь на то, чтобы не позволить себе поверить. А ещё – устоять на своём месте, борясь с искушением – иррациональным, словно любовь к риску – сделать шаг к ней навстречу, коснуться щеки, полыхающей румянцем гнева, а после и вовсе прервать поток слов поцелуем.
«Я скучаю. Я очень скучаю по тебе. По той, кем ты была… Почему перестала?..»
Не спросил. А Лукреция так и убежала прочь, пожелав ему уцелеть в предстоящей компании и едва не споткнувшись на ровном месте. Забавная. Только она может сочетать грацию с неуклюжестью в совершенно невообразимой гармонии… Вопрос «Почему ты меня предала?» ещё долго витал в воздухе, не позволяя Генриху сосредоточиться.

Фйель. Так уж вышло, что в путь пришлось отправиться спустя несколько дней после того памятного разговора вместо пары недель, о которых шла речь. Горцы перешли границу, заняв один из городов Беркшира, и теперь Генриху следовало поспешить, дабы вернуть его короне. Череда сражений и бессонных ночей слились воедино, победы сменяли поражения, поражения – победы. Кажется, боги так и не определились в своих симпатиях, ну а люди подобрались одинаково упрямые и безрассудно отважные.
Но ни одна война не длится вечно и, кажется, принц наконец понял, как завершить эту. Один точный удар, и армия противника будет вынуждена отступить обратно в Алые Горы, в один миг лишившись своего командования. Смелость, немного удачи и пара дюжин опытных головорезов – вот и всё, что нужно, чтобы уцелеть и вернуться с победой… ну ладно, много удачи. Очень много удачи. Но если не рискнуть, следующие полгода (если не больше) они так и проведут, меряясь силой с Фэр-Айлом и отнимая друг у друга пограничные территории, словно малые дети, не желающие делиться друг с другом игрушками.
Удачи хватило. Король Уоллес и оба его сына были убиты во время удачной вылазки на изломе зимы, горцы в спешном порядке отступили под защиту своих крепостей… Победа? Пожалуй, что так. Вот только Генриху было не суждено разделить её ни со своими людьми, ни со своей семьёй. Удачи ему и правда хватило, но ровно на то, чтобы исполнить задуманное. Но не вернуться. Ни принцу, ни кому-либо из его людей. Так вот и вышло, что радость Хайбрэя окрасилась в белый. Настолько, что даже снег в сравнении с траурными стягами выглядел серым и слежавшимся, словно бы в преддверии весны. Той, которую он уже не увидит.

+2

49

Не секунду, всего на секунду ей хочется, чтобы он догнал ее, заставил пожалеть о своих словах, заставил понять, что она все еще небезралична ему и что нужна, нужна несмотря ни на что. Даже когда Лукреция споткнулась, она надеялась, что это заставит герцога подойти к ней, но не заставило. Герцогиня жалела о собственных словах и собственной вспышке, ей хотелось помириться с Генрихом, но она не могла это сделать. Ни когда он уходил на войну, ни когда покидал ворота замка. Сердце Лукреции болело и она мечтала о том, чтобы снова поговорить с герцогом, когда он вернется...
Но Генрих не вернулся.
Столица оделась в белое, герцогиня безостановочно плакала и заперлась в своих покоях, опасаясь от горя потерять ребенка. Его тело так и не привезли, он словно сгинул среди снегов в Алых Горах. Казалось, что зимний холод забрался в самое сердце и немилосердно заставлял его замерзать и плакать кровавыми слезами боли. Новый год Лукреция встречала в одиночестве. Оставалось время, чтобы она родила ребенка, признанного сыном Генриха, но желала ли она это делать? Живот вдовы герцога был уже довольно заметен к четвертому месяцу и слухи и пересуды при дворе были невыносимы. К счастью, королева неожиданно поддержала несчастную девушку, как и ее семья, что помогло Лукреции на какое-то время. Ее терзали мысли о том, что супруг может быть жив и что тело Генриха так и не обнаружили.
С момента тризны по герцогу Хайбрэя прошло полтора месяца.
Сон Лукреции был беспокоен. Девушка металась и только служанка, напуганная шумом, с трудом могла разбудить свою госпожу. Леди Грациани проснулась в холодном поту. Во сне она видела Генриха, который был довольно сильно ранен, но жив. Он находился в замке, плененный, ослабший, залатанный кое-как, но дышащий, ходящий, разговаивающий. Лукреция не находила себе места. Неужели дух покойного мужа пытается с ней связаться? Подчиняясь неясному порыву, леди Грациани отправилась в королевскую библиотеку. Неосознано ходила она рядом со стеллажом, пока ей в руки не упала книга сказаний о богине Лейве. Леди Грациани рассеянно листала страницы, пока ее взгляд не наткнулся на знакомый рисунок. Словно завороженная, леди Грациани начала читать.
... И тогда Богиня отметила влюбленных своей печатью - браслетами Лейвы, наделяющий супругов незримой связью. Если зелен был браслет - значит, жив возлюбленный. Если черен - мертв. Если сер - хвороба свалила его. Золото ознаменавало любовь истинную, а красное - ненависть яростную. Цветы же вырастали, когда супруга носила в себе дитя от мужа своего...
Лукреция поспешно задрала рукав платья и подняла тонкую руку, чтобы поближе посмотреть на запястье. Красные цветы вырастали на браслете, но он не колосился траурным черным цветом. Серый цвет так непривычно смотрелся на запястье, но серый! В огромном волнении Лукреция схватила книгу и, насколько это было возможно быстро, отправилась к королю.
***
- Не противься своим снам, дитя, они укажут путь к твоему возлюбленному. - жрица Лейвы дает герцогине напиток, который девушка выпивает с опаской - повредит ли это ее ребенку? Но толчок внутри дает понять, что уже пятимесячный малыш все еще энергичен и обязательно все переживет. Лукреция ложится на подушки и закрывает глаза...
... Тюремная камера видна так же явственно, как и лицо, заросшее бородой. Генрих здорово осунулся и его глаза с тоской смотрели в тюремное окошко, сквозь прутья которого можно было увидеть небо. Лукреции хотелось прикоснуться к нему, но сон уносил ее дальше без ее ведома. Взгляд девушки устремился дальше, за пределы окошка, где она увидела замок и флаг - черный пес на красном фоне...
Герцогиня открывает глаза и садится на постели. Возле нее сидит королева и встревоженно спрашивает Лукрецию о том, что она увидела.
- Я знаю... Знаю где он... - пересохшими губами шепчет леди Грациани.
***
Первый весенний день ознаменовался приходом солнца, которое светило на безоблачном небе. Делегация въехала в ворота королевского замка, сопровождаемая тишиной всего двора. Лукреция стояла вместе с процессией, которая встречала тех, кто был отправлен на поиски герцога. Дверца кареты отворилась и из нее вывели изможденного принца.
Колени герцогини подкосились и она едва не упала в обморок. Бледную девушку успели подхватить и отвести подальше от этого зрелища. Семья встречала Генриха без нее.
***
Он спит и не слышит, как кто-то вошел в его покои. Кажется, впервые Генрих спит спокойно и на его лице удовлетворение. Ужасная борода сбрита и лишь изможденный вид дает понять, что совсем недавно ему пришлось не сладко. По щеке герцогини медленно катится слеза и срывается вниз, прямо на руку герцога и он просыпается. Лукреция смотрит ему в глаза и не может сдержать слез.
- Генри... Прости меня. Я так боялась, что больше тебя не увижу. - и пусть ему может быть все равно, пусть он не простит ей надуманной обиды, но пусть он знает, что Лукреция тосковала по нему.

+1

50

Теперь время, проведённое в застенках, вспоминалось ему, как сон. Долгий, липкий, тягучий – словно порождение горячечного бреда, сон этот всё никак не заканчивался, сколь бы сильно принц не пытался проснуться. Разлепить глаза, рывком сесть на постели, а после – добрести до кувшина с водой, что слуги исправно ставили рядом с окном, и залпом выпить всё его содержимое, оставив на дне ровно столько, чтобы хватило плеснуть в лицо, разгоняя остатки сна. Сон не любит холодную воду. Особенно если та затекает за воротник ночной рубахи, стремительно тающими каплями лаская спину и грудь, заставляя тонкую ткань льнуть к ним с пылом страстной любовницы.
Только во сне один день в точности повторяет другой. Только во сне боль от нескольких ран способна притупиться настолько, чтобы разум воспринимал её, как досаждающий зуд. Воспринимал с равнодушием, потому как ни на размышления, ни, тем более, на планы, способен не был. Всё равно. Как разуму, так и телу. Только в сон способно забрести такое вот равнодушие. В удушающий, воспалённый болезнью сон.
Нечего делать. Некуда спешить. И возвращаться не надо.
Не к кому. Незачем.
Сон… сколько дней, сколько месяцев он продлится? Закончится ли он однажды? И если закончится, то когда это случится?
Теперь, но не тогда. Лгать окружающим односложными «я не помню», «не думаю, что…», «возможно, но я не уверен» было несложно. Куда сложнее было засыпать, раз за разом возвращаясь в тягостные ночи фйельского плена. Тесная камера и драное одеяло, не способное удержать и толику тепла, возвращались к Генриху каждую ночь, стоило ему только смежить веки. Сон обратился ловушкой, требуя считать, будто плен так и остался его реальностью в то время, как стены королевского замка, семья и друзья стали порождением его воображения. Кто знает, возможно, так оно всё и было?..
…Было. Вчера. Позавчера. И за день до этого. За два. За десять. Но сегодня… сегодня что-то изменилось. И во сне, и на той его грани, что теснее прочих соприкасалось с тем, что можно считать реальностью. Генрих о чём-то забыл. О чём-то важном и безусловно нужном ему. Чтобы вырваться из темниц. Чтобы проснуться.
Забыл. Но сегодня это «что-то» само явилось к нему под утро. Чуть слышным дыханием, лёгкими шагами, горячей слезой, в миг согревшей руку, судорожно сжимающую простынь.
Костры, разбрасывающие искры до небес и рассвета, изумрудно-зелёная лента, тоненькая девочка-жрица, уверенно шепчущая послание своей богини, медно-рыжие волосы, плащом укрывающие плечи и спину, а ещё солнце – сперва в глубине глаз, после – в сердце. Так глубоко, что даже зимняя стужа не в состоянии добраться до него. Маленькое, упрямое и невероятно жаркое солнце.
«Я так боялась, что больше тебя не увижу».
- Я тоже, – голос не слушается, но в наступившей предрассветной тишине даже шёпот слышится более, чем отчётливо. А правда… разве много ей нужно, чтобы сорваться с губ, как бы не противился тому разум и условности?
Лукреция. Кажется, даже имя пронизано солнцем. Совсем как гладь воды, в которую смотрится дневное светило, словно придирчивая девица, поправляющая причёску перед зеркалом. Ну а где солнце, там и тепло. Ласковое, спокойное, ничуть не похожее на удушающий жар из недавнего сна. Этого ли ему не хватало в плену у зимы?
Этого. А ещё улыбки. Смеха. Голоса, болтающего о пустяках или пересказывающего последние придворные сплетни. Да хоть бы и скучный трактат кого-то из балморских философов – не суть. Только бы не молчала.
- Сколько прошло времени?
С момента их расставания, плена или освобождения?
- Что произошло?
Здесь, в столице, в покоях герцогини Хайбрэй или в Алых горах?
- Почему ты плачешь?
От счастья, обиды или же сострадания?
Рука, лежащая поверх одеяла, пришла в движение, накрывая тонкие пальцы. Что бы там не случилось в прошлом, истинным предательством было выпустить из своей её руку. Всё можно простить, кроме этого. Всё уже прощено. Всё забыто.
Это не то, чем кажется? А ведь и впрямь не то. Старые боги не ошибаются, пусть бы их пантеон и потеснили храмы Отцу-Создателю и Матери-Защитнице. Хотя бы потому, что там, в студёном плену Алых гор, Генрих пытался молиться им, но пред внутренним взором всё время вставала Лейва – богиня лета и солнца – в облике хрупкой голубоглазой девушки с медно-рыжими волосами. Той, кого он любил. Той, кому верил. Той, кто всё время ждала его дома.
И будет ждать до скончания времён, баюкая на руках сына.

+2


Вы здесь » HELM. THE CRIMSON DAWN » ХРАНИЛИЩЕ СВИТКОВ (1420-1445 гг); » Я тебя предупреждала? Предупреждала. Она твоя.